– Не сердись на них, – говорила Настя, подсев к отцу (Бореньку она отдала Алексею, вернувшемуся из дома Дарьи). – В твоей жизни ничего страшного не случилось. У тебя есть твой дом, твоя семья. Мы. Все в добром здравии. А у них все отняли. И мы с мамой и Алексеем решили вернуть им их родину – домов, наверное, уже не вернуть, нет их, хотя Алексей говорит, что вышел закон и вернуть теперь можно все или хотя бы получить компенсацию за конфискованное имущество. Я не знаю, возможно ли это. Но пусть хотя бы знают, что их здесь помнят…
– Настенька, ты умница. Я горжусь тобой…
– Ты больше не грустишь и не сердишься? – обрадовалась Настя, почувствовав в словах отца веселые нотки.
Он вздохнул.
– Нина Васильевна права. На что употребил я свою жизнь? На строительство мира, который в одночасье рухнул! Я уж не знаю, верил ли я в то, что делал, или мне казалось, что верил? Так естественно было для меня, что пошел я по стопам отца. И вот – пришел…
– Опять ты… О каком потерянном мире ты горюешь? Есть наш мир. Только наш, который мы делим с близкими нам людьми. Я нарожаю детей для этого мира. Много. Сколько смогу. И не позволю разрушить этот мир…
Не знала Настя, слышал ли речи ее Борис Ефимович, сидевший сейчас с Манефой через несколько человек от них, но грустная скептическая улыбка гуляла по его губам.
– И чего это вы, Борис Ефимович, все улыбаетесь? – крикнула Настя всему столу. – Сказала, не дам! – Правда, не все поняли, о чем шла речь, но Борис Ефимович, видимо, действительно слышал, что обещала Настя папочке своему. – Скажу больше, – тем временем в полголоса говорила Настя папочке, – я переженю всех своих детей на наших, заднегорских, где бы они ни жили. Я всех разыщу, всех переродню…
Федор Степанович только качал головой.
– Да, да! – разошлась Настенька. – И мы, родственники, создадим свою деревню! Да, да! Так всегда было на земле нашей. В деревне Путятино, например, жили одни Гомзяковы. В деревне Роженец – одни Пузыревы. Сказывают, что все они от одного мужика пошли… Вы все поняли, Борис Ефимович? – опять крикнула всему столу счастливая Настя. Тот кивнул. – Тогда катать яйца! – объявила она и потащила обоих папиков (Федора Степановича и Бориса Ефимовича) к вырубленной в земле яме, вокруг которой уже толпился народ, стар и млад.
Ни муж Василисы, ни сыновья ее не приехали на праздник. Муж был тяжело болен.
Сыновья сослались на дела. К затее Лидки (как они ее называли) отнеслись с крайним недоверием, не верили, что кто-нибудь соберется на угоре. И мать отговаривали ехать в Заднегорье.
Если б видели они, какое необычное веселье царит сейчас в этом пустынном месте! Народу собралось много. Пришли и некоторые покровские жители (это были родители детей, которых учила Лидия Ивановна). И дочки Манефы здесь, Тоня и Лиза: скромные, тихие женщины, очень похожие друг на друга, словно двойняшки, хотя одна старше другой на два года. Обе в цветастых летних платьях.
Обе круглолицы, с маленькими, чуть вздернутыми носиками. У обеих красивые обнаженные руки густо усеяны конопушками. Обе пришлись, что говорится, ко двору – помогли Лидии Ивановне организовать праздник.
И Василиса, глядя на них, жалела, что ее сыновей и снох нет здесь. Приехал лишь крашеный внук ее Валерка. Его Василиса стыдилась. В нем виделся ей покойный свекор Нефедко. («Вот где вылез!» – иногда говорила она в сердцах матери Валерки.) Помнила набожная Василиса безбожные бандитские писни Нефедковы («Бога нет, царя не надо…»). Для Валерки не существовало ни Бога, ни черта. Ни отца. Ни матери. В городе его звали бандитом. Василисе хотелось думать, что внука звали так в шутку, однако поступки его говорили о том, что шел он по какой-то своей, черной дорожке.
Когда объявили танцы, Валерка подошел к Ольге Ворониной. И вместо вежливого «Разрешите пригласить…» сказал повелительно: «Пошли!» Ольга посмотрела на него, как на ненормального, и отвернулась.
После отказа Насти Валерка волочился за ее артистками. Ольга Воронина особенно нравилась ему.
И каждую неделю он приезжал из города К. на танцы в Покрово на своем раскрашенном мотоцикле.
Но мало кто знал, что Ольга сохла по молодому учителю Алексею Борисовичу.
Когда объявили дамский танец, Ольга подошла не к Валерке крашеному, а к Алексею, что стоял с Лидией Ивановной и Татьяной Владимировной у автобуса и о чем-то говорил с ними. Смущенная и счастливая, Ольга пригласила учителя на танец. Алексей отдал Бореньку матери, предупредил, чтобы она глядела, как бы не опрудил внучек ее дорогое платье. И пошел с Ольгой на танцплощадку.
– Однако! – протянула Настя, увидев, что артисточка Оленька танцует с ее мужем, нежно к нему прижимаясь. – Прокатаю я тут с вами яйца, уведут у меня мужика! – И она отпустила с лотка свое яйцо, и покатилось оно по широкой яме и ударилось в яйцо первого папочки (Федора Степановича), стоявшее у самого края ямы. – Ну, хоть тут, да моя взяла!
