— Выяснить, что с тобой.
— И выяснили?
— Да. Дурью маешься, лодыря гоняешь.
— Ну и закончим балачку. Больше не трожьте.
— Ох, Клавдия, Клавдия, — подавленно вздохнул Николай, — какая же ты насквозь бесстыжая! Старухи лядящие пришли работать, дети просятся, а ты, Геркулес среди баб, на печке задницу греешь, за себя кого-то работать заставляешь! Тьфу, глядеть на тебя муторно, тварь!
Поднявшись, вытащил из бумажника сотенную, бросил на стол:
— За угощение.
— Маловато, любезный Николай Сергеич. Пол-литра спирта тыщу стоит, а вы сто грамм выпили.
Николай бросил вторую сотенную, добавил трешку, сказав: «За пол-огурца», надел полушубок и кепку — шапку он до сих пор так и не приобрел — и уже из сеней пригрозил:
— Не выйдешь завтра — к суду привлечем!
Заворушка самоуверенно хихикнула.
— Не привлечете, товарищ начальничек, мы с вами одной веревочкой связаны. Я прогуляла, вы проморгали…
По ступеням с крыльца Николай спускался нетвердыми шагами — спирт, выпитый натощак, основательно пронял его, по двору зашагал увереннее.
А Заворушка ему вслед:
Последнюю строчку Николай не расслышал. То ли был уже далеко, то ли не сложился у Заворушки конец разухабистой складухи.
Утром следующего дня, обойдя, как обычно, все участки цеха, Балатьев не обнаружил никаких сбоев. Взвизгивала круглая пила, на шихтовом дворе мерно попыхивали мотовозы, подававшие к печам шихту, почти без перерыва грохотала завалочная машина, вводя в печь и опрокидывая там мульды, груженные чугуном, ритмично постукивали крышки газогенераторов. Все шло по заведенному порядку, как это было последнее время.
После вчерашних размышлений на базаре к чувству удовлетворения примешалось чувство горечи. Если он еще нужен людям как человек, поддерживающий в цехе атмосферу доверия, взаимовыручки и доброжелательности, то как инженеру ему здесь делать уже нечего. Но уйти с завода самому не дадут, а быть выгнанным — этого он допустить не мог. Вот почему, предвидя, что на сегодняшней очной оперативке, которую неизвестно почему решил собрать Кроханов, встанет вопрос о прогульщице и ее укрывателе, решил принять контрмеры — записал в цеховой журнал распоряжение о передаче дела на Заворыкину в суд. Наученный горьким опытом, тут же снял с распоряжения копию, заставил табельщицу расписаться на ней — получила такая-то, число и даже час — и, положив этот документ в карман, успокоенный отправился в заводоуправление. Какие бы сети ни расставил Кроханов, пришить уголовное дело ему не удастся.
На оперативку пришли все, кто приходил обычно, в том числе и Баских. Не было только Славянинова. Отсутствие главного инженера на совещании, которое первый раз после вступления его в должность собрал директор, выглядело более чем странно, и, предупреждая возможные вопросы, Кроханов сообщил, что Славянинов болен.
— Сердечный приступ, — прикрыв ладонью рот, шепнул Балатьеву Шеремет, оказавшийся рядом. — Телеграмму получил от жены: сын умер от дифтерита. В эшелоне подхватил.
Сегодня Кроханов вел оперативку как никогда вежливо. В самом дружелюбном тоне пожурил Подгаенка за то, что тот медленно входит в курс дел, стерпел, когда новый начальник технического отдела Шеремет на вопрос, какие «промблемы» тот решает, промямлил что-то невнятное, слегка пробрал начальника охраны завода, который никак не сладит со стадом овец и коз, что ни утро прорывавшихся на дроворазделку, и не сделал решительно никаких замечаний Балатьеву, когда тот коротко отрапортовал: «Печи в графике, металл строго по заказу, претензий нет».
Потом, то и дело поглядывая на Баских, словно говорил для него, Кроханов порассуждал о том, что положение на фронтах требует от всех «не успокаиваться на результатах», работать сегодня лучше, чем вчера, а завтра лучше, чем сегодня, и, когда уже все сочли было, что оперативка благополучно подошла к концу, уставил полные неподдельной грусти глаза на Балатьева.
— А теперь, товарищи, должен сообщить вам печальную новость, касаемую начальника мартена.
«Вот и началась заварушка вокруг Заворушки», — решил Николай. Приложил руку к карману, чтобы удостовериться, на месте ли бумажка с распиской табельщицы.
В этот момент открылась дверь, и в кабинет вошел запыхавшийся Дранников.
— Что случилось? — встревоженный его внезапным появлением, спросил Кроханов, раньше чем Балатьев успел открыть рот.
— Ничего. У меня дельце маленькое к Николаю Сергеевичу. — Пройдя между стульями, Дранников протянул Балатьеву записку.
Узнав из нее, что Заворушка принесла бюллетень, Николай благодарно кивнул своему заму и сунул бумажку в боковой карман спецовки, где хранилась ставшая ненужной копия его распоряжения.
И непрошеное вторжение Дранникова, и загадочное послание, явно обрадовавшее Балатьева, вызвали у Кроханова взрыв негодования.
— Безобразие! — завопил он. — Вваливаетесь без спросу, шпаргалочки какие-то подсовываете, людей на себя переключаете!