Неплохие оба они актеры, директор и его дружок. Если Кроханов утрировал сверх меры свое раздражение, чтобы подчеркнуть, что и своим клевретам не делает снисхождения, то Дранников подыграл ему, изобразив и на лице, и позой полную покорность.
Цепляясь за стулья и наступая на ноги сидящих, он попятился к двери, но Кроханов внезапно сменил гнев на милость и разрешил Дранникову остаться.
— Так вот, должен вам сообщить неказистую новость, — снова заговорил Кроханов с интонацией отца, скорбящего о недостойном поступке сына. — Балатьев льет сталь не из печи, а из… рота… из рта. — Шпильки, которые нет-нет и бросал Балатьев Кроханову по поводу его безграмотности и словесных вычур, вынуждали того следить за своей речью, что, впрочем, не делало ее лучше.
Обведя взглядом присутствующих и удовлетворившись произведенным эффектом, Кроханов громогласно разъяснил:
— Сей гражданин в прошлом месяце выплавил пять тысяч тонн, а пятьсот приписал! Да, да, при-пи-сал!
Такой подлости, такой чудовищной провокации Балатьев не ожидал даже от Кроханова. Он мог бы еще понять Кроханова, если б тот продавал его, спасая собственную шкуру. Но продавать из мстительности, в силу злокозненности своей натуры, да еще разыгрывать роль благородного разоблачителя, — это не укладывалось в мозгу.
— Как такое могло получиться? — спросил Баских, переведя взгляд с налившегося кровью лица Кроханова на побледневшего Балатьева.
«Что ответить? Как ответить? — терялся в мыслях Николай. — Сказать, как было? Бесполезно. Кто теперь поверит, что уговорили? Да и негоже приводить эти аргументы, оправдываться. Не малолетка, сам должен понимать, что можно делать, а что нельзя. Остается одно: ответить так, чтобы не выглядеть уничтоженным».
И он проговорил со спокойной решимостью:
— Очень просто. Четыре тысячи девятьсот тонн в слитках в твердом состоянии, сто тонн литейному в жидком состоянии и пятьсот тонн… газообразных.
Понимая, что ни здесь, ни на заводе делать ему больше нечего и что теперь Кроханов властен расправиться с ним как вздумает, Балатьев с чувством постыдного поражения покинул поле боя.
В приемной он даже не посмотрел в сторону Светланы, которая сидела одеревенев, — она все слышала через неплотно прикрытую дверь.
«Вот и отвоевался, Николай Сергеевич, — мысленно сказал сам себе Балатьев, остановившись в коридоре и не зная, куда идти. — Впрочем, теперь только и повоюю. В штрафном батальоне». Отошел подальше от двери приемной, из которой с минуты на минуту могла выскочить Светлана. Больше всего боялся он попасться на глаза именно ей. Чем оправдает он свой поступок? Даже Светлана, тонкая, любящая, не простит ему этой глупости с припиской, этого несусветного просчета.
Завернул за угол коридора, добрел по нему до упора и остановился, уставив взгляд в пол. Куда деваться? Направить стопы в цех? Так он уже не начальник. Домой? А там что? Забиться в угол и выть от беспомощности, как загнанный зверь?
Услышав голоса за дверью, возле которой стоял, поднял глаза и увидел дощечку с надписью «Плановый отдел».
— Плановый отдел, — произнес машинально и вдруг вспомнил, что, подписывая роковой отчет, сделал уточняющую надпись.
Вряд ли отчет сохранился, как не сохранилась, само собой разумеется, и злополучная сводка о суточной работе цеха, где он вписал: «Лошадь обедала», а если вдруг сохранился, то хитрюга начотдела разве отдаст ее? Этот спектакль наверняка разыгран не без его ведома. Но стоп. Сейчас начальник отдела сидит на оперативке, и если обратиться к его сотрудникам…
С бьющимся от проснувшейся надежды сердцем вошел в комнату, где мог найти спасение. Здесь были одни женщины. Подойдя к той, что показалась приветливой и доброй, попросил дать на полчаса папку с месячными отчетами мартеновского цеха за текущий год. Не подозревая, что оказывает медвежью услугу начальнику отдела, женщина вручила папку.
Перелистав в коридоре дрожащими пальцами отчет и убедившись, что он в целости и сохранности, Николай сразу воспрянул духом и совершенно другим человеком, другой походкой и даже с другой выправкой отправился отбивать оставленные позиции.
Уже по тому, как вошел он в приемную, как решительно рванул дверь в кабинет, Светлана поняла, что события сейчас развернутся жаркие.
Кроханов, видимо, философствовал о честности, потому что Николай успел услышать: «…вранье — конь ненадежный, на нем далеко…» Это незаконченное изречение оказалось последним — возвращение Балатьева ввергло директора в состояние столбняка.
Громко, чтобы слышали не только сидевшие в кабинете, но и Светлана в приемной, Балатьев сказал, положив отчет перед секретарем райкома:
— Видите эту цифру? Пять тысяч пятьсот одиннадцать тонн. Поставлена плановым отделом. А вот это написано мною. Читаю: «Фактически выплавлено пять тысяч одиннадцать тонн. Пятьсот добавлено по распоряжению директора завода. Нач. цеха Балатьев».
Баских вскочил со своего места с такой стремительностью, словно у его уха прозвучал выстрел.
— Так кто льет сталь из рота?! Он или ты?! — с перекошенным от гнева лицом накинулся он на Кроханова.