В кабинете все замерло. Даже стулья потрескивать перестали, даже дыхания слышно не было. В этой тиши особенно гулко прозвучали шаги Баских и его слова:
— Завтра в семнадцать ноль-ноль на внеочередное бюро, товарищ директор!
Вслед за Баских из кабинета устремился Балатьев — хотелось как можно скорее попасть на воздух, под холодный ветер, чтобы немного освежить разгоряченное лицо. Очень уж подействовала на него эта смена высот — из пропасти поражения до вершины победы. Заторопились так же Шеремет и Подгаенок, жаждавшие обменяться с Балатьевым впечатлениями в связи с неожиданным поворотом событий. Но этому помешал Дранников. Догнав Балатьева, он заботливо взял его под руку и увел.
А вот уральцы из кабинета не вышли — их придержал Иустин Ксенофонтович Чечулин. Прикрыв поплотнее дверь, чтоб ни одно слово не проникло в приемную, он подсел к столу Кроханова, положил на него скрещенные руки и заговорил приглушенным от сдерживаемого гнева голосом, впервые позволив себе в обращении с директором пренебрежительное «ты»:
— Расскажу я тебе, какой у нас на Урале в артелях неписаный закон был. Вожаку, покудова толково дело вел, все прощалось — и пьянство, и бабство, и разгул. Но ежели он карты передернул, сшулерничал — его власти конец. Кто по-совестливее был — сами уходили, у кого духу не хватало — грязной метлой гнали. Так вот постарайся умотать отсюдова подобру-поздорову. Иначе на бюро все придем… — Иустин Ксенофонтович обернулся, чтобы удостовериться, согласны ли с ним остальные.
— Придем! — ответили сразу несколько человек.
— Званые и незваные! — подхватил начальник листобойки.
И уж совсем удивительно было услышать от заведующего конным двором Аникеева:
— И все на белый свет выволочем!
— Тогда не обессудь, потому как прощать тебе не за что, — закончил свою отповедь Иустин Ксенофонтович.
…Значительный участок пути Балатьев и Дранников прошли молча — каждый по-своему переживал перипетии разразившегося скандала. Но вот Балатьев услышал рядом странные гортанные звуки и, посмотрев на спутника, увидел, что тот давится от смеха.
— Что это вы так развеселились?
— Ну и спектакль! Высокого класса, ей-богу! — Дранников с трудом произносил слова — сдерживаемый смех сводил скулы. — Всякое в жизни видывал, но такого… Такого не приходилось. Ну, кажется, убит человек наповал, стерт в порошок и по ветру развеян, панихиду уже отслужили, а он… Мало того, что воскрес из мертвых, так еще и лягается! — На всякий случай оглянувшись, Дранников разразился хохотом.
— А я вот не верю, что вы рады, — холодно бросил Балатьев. — Знаю ведь, чем дышите.
— Я и вправду не рад, — откровенно признался Дранников. — Мне лучше с Крохановым оставаться, чем с вами. Но посмеяться… Посмеяться, когда смех одолевает, вовсе не грешно.
Балатьев ценил прямоту в людях, пусть даже она была вот такая циничная, как у Дранникова. По крайней мере знаешь, с кем имеешь дело, понимаешь, чего можно ожидать от человека. Элементарных принципов порядочности Дранников все же не лишен. Во всяком случае, удара в спину он не нанесет. Последнее время даже протягивает руку помощи. Вот хотя бы в истории с Заворыкиной, так и не выплывшей наружу.
— Спасибо вам за записку. — Балатьев наградил своего зама теплым взглядом. — Она уверенности мне прибавила.
— Не мог я иначе, Николай Сергеевич. Слышу — Кроханов собирает очную оперативку, стало быть, кому-то выволочку устраивать приготовился. Еще подумал: что, если дознался о Заворыкиной? А тут как раз она идет, во всю свою сковородку сияет, этак занозисто бюллетенчиком помахивает. Ну и помчал, чтоб упредить события. Оказывается, Кроха с другой стороны на вас нацелился, да из пушки калибром покрупнее. Только пушка не туда сработала. Обратный выстрел получился, в него же.
— Интересно, как эта выжига бюллетень раздобыла?
— О, она все может! — В голосе Дранникова прозвучало нескрытое восхищение. — Все, если захочет. А захотела она после того, как я к ней зашел да растолковал, что подличать можно с подлыми, а подводить под монастырь хорошего человека — это последней мразью надо быть.
…Вдоволь посмеялись в этот вечер и у Давыдычевых. Светлана так образно, с такой точностью рассказывала о перипетиях оперативки, смешав трагическое с комическим, что хохот почти не стихал.
— Нет, вы представьте себе эту картину! — Голос Светланы звенел, как у ребенка. — Бесстыдно расправившись с Колей, Кроханов впадает в тон проповедника и начинает витийствовать о морали. И в каком диапазоне! От точности в отчетах до верности в любви. Ежели, говорит, человек в семейной жизни беспардонный, то и на производстве пардонов он не придерживается, и наоборот. И вот в самый разгар этой вдохновенной речи влетает Николай. Стремительно, как тигр, нацелившийся на добычу, и глаза раскаленные. Обо мне он, конечно, забыл. И когда туда мчал, и когда обратно вымчал. — Светлана бросила лукаво-укоризненный взгляд на мужа. — Слышу…
— У Коли не может быть таких глаз, — сотрясаясь от смеха, вступилась за зятя Клементина Павловна.