Всю неделю, покуда его не было, очные оперативки проводил Бронислав Северьянович Славянинов. Толково проводил, без лишних разглагольствований, не отвлекаясь на ненужное, конкретно и коротко: вопрос — ответ, замечание, если оно вызывалось необходимостью. Не забывал отметить хорошую работу, упрекнуть за посредственную, именно упрекнуть, а не разнести.
Приступив к своим обязанностям, Кроханов, дабы не выглядеть в глазах людей хуже главного инженера, тоже стал проводить оперативки в деловом стиле. Но, желая отличиться от него, поразить чем-то своим, неожиданным, объявил соревнование между цехами на сдачу теплых вещей для Красной Армии и ежедневно проверял результаты.
О Балатьеве он словно забыл, да и повода для придирок к нему не было. Печи шли как нельзя лучше, люди работали отменно, что называется — не щадя живота своего, график соблюдался неукоснительно.
А вот Дранников стал проявлять к Балатьеву прямо-таки дружеское расположение. Балатьева и радовало это, и настораживало. С чего бы, да еще так открыто? Неужели потому, что предугадал исход борьбы между директором и начальником цеха и счел полезным для себя наладить отношения с потенциальным победителем? Но думать так почему-то не хотелось, решил, что скорее всего Дранников бескорыстно пошел на сближение с ним — потянулся, как тянулись многие другие подчиненные, из уважения, из симпатии.
Впрочем, тянулись к Балатьеву не только подчиненные. Стоило ему усесться за столик в столовой, как тотчас вокруг него собирались люди. Тут и Иустин Ксенофонтович Чечулин, и эвакуированные инженеры. Наиболее теплые отношения установились у Балатьева с Подгаенком и Шереметом. Были они примерно одинакового делового темперамента, одинакового размаха и одинаково страдали оттого, что работали не в полную силу. Сближала их и принадлежность к одним местам. До войны они вряд ли посчитали бы себя земляками — все из разных городов, — а сейчас именно отторженность этих мест роднила их. И какую острую радость испытали они, когда после тусклых сводок Информбюро обрадовало вестью о двух победах подряд: гитлеровцы выбиты из Тихвина и Ельца.
До сих пор Балатьеву никак не удавалось вытащить Шеремета на шихтовый двор, где нужен был квалифицированный технический совет. Полуголодные обеды и свирепые морозы удерживали того от прогулок под открытым небом. Но когда на душе посветлело, тут уж и голод не в голод и холод не в холод.
Загодя, еще в помещении растерев уши и руки, чтобы не обморозить, Шеремет смело зашагал рядом с Балатьевым, на ходу выслушивая его.
Проблема, которую предстояло решить, была не из простых. Последнее время пермский завод все чаще вместо тяжеловесного лома стал направлять на завод тонкую путаную стружку. Весила она мало, а места занимала пропасть. Взвесят машину с таким стогом, а в ней от силы полтонны. Разгружать стружку труда не составляло — откидывали борта машины, набрасывали трос и тянули его другой машиной. А вот растаскивать эти тонкие длинные спирали и грузить в мульды было сущим мучением.
Понаблюдав, с каким трудом, и послушав, с какими проклятиями делали это грузчики, Шеремет сказал Балатьеву растерянно:
— Мы ведь с вами в девятнадцатый век перекочевали. Когда в двадцатом жили — пакетировали, брикетировали. Не знаю, право, что тут подсказать.
К ним присоединился Суров, обходивший перед сменой цех. Вообще контактов с начальником, кроме деловых, Суров не поддерживал, вел себя с ним отчужденно и замкнуто. Может, оттого, что стеснялся своего неудачного сватовства, а скорее из неприязни к удачливому сопернику. Но когда Шеремет ушел, оставив Балатьева у вороха стружки, Суров завел с ним разговор и, узнав, какую решает задачу, со спокойной уверенностью посоветовал:
— Жечь ее надо, Николай Сергеевич, и нечего тут канитель разводить.
Балатьев задумался.
— Жечь, говорите? Но как эту повитель в печь подавать?
— На месте жечь.
— Лаконизм приемлем в сочетании с ясностью, — с легким раздражением сказал Балатьев, не поняв, что имеет в виду мастер.
— Видел я, как это делали в синячихинском доменном, — без лишних слов принялся объяснять Суров. — Стружка масляная, есть чему гореть. Мазута подольют, разожгут — она раскаляется, размякает, под своим весом садится. В результате — плотный ком.
— Сильно окисленный, — добавил Балатьев.
— Да. Но лучше окисленный ком, чем неокисленная солома.
Привыкший к разного рода подвохам со стороны Кроханова, Балатьев прежде всего подумал, не решил ли Суров высмеять его. Интересно будет выглядеть попытка инженера зажечь металл и сплавить его на открытом воздухе. Однако до сих пор никто из коренных уральцев не позволил себе посоветовать ему что-либо дурное или зло подшутить, да и вообще всякого рода измывательства над человеком здешним людям чужды. Кроме того, не придумал же такое Суров, собственными глазами видел, как это делается. Так почему бы не испытать, тем более что риска тут особого нет, а эффект может быть большой.