Дед уселся около очага, подставив руки и дрожа. При свете огня он выглядел лет на девяносто, а его одежда, казалось, была и того старше. Какие-то неровные куски ткани и меха, множество неровных заплаток, а обуви у старика и вовсе не было. Видимо, поэтому он уселся на мягкое место и подставил к огню уже все четыре конечно, постанывая.
— И все-таки, откуда ты взялся, на этом берегу?
— Всегда я тут жил, — ответил старик, покосившись на мою руку, сжимающую топор, — не переживай, юноша, я никогда не посмею на добро ответить злом. Ты спас меня от пурги и впустил согреться, так что я ни за что не буду причинять тебе вреда. И если ты скажешь мне уйти, я уйду.
— Куда ты пойдешь, в такой-то холод, — все ещё ощущая, как мороз гуляет под одеждой, я подошел к очагу и подкинул поленьев, — отдохни уж нормально, а как метель стихнет, я провожу тебя, куда надо.
— Спасибо тебе, от всей души! — Дедок все ещё сидел с задранными конечностями, улыбаясь в густые седые усы.
— Раз уж я сегодня не один, как насчет ужина? Или хотя бы горячего чая? — Предложил я, ставя воду на печь.
— Буду безмерно благодарен! — Активно закивал дед, так что пришлось лезть за сушеной мятой.
Заварив горячего чая и разлив в кружки, я поставил вариться крупу. Дедок с большим удовольствием опустошил кружку чая и попросил добавки, а после за обе щеки уплетал кашу. Он уже не дрожал и проявлял нездоровую активность, глазея по сторонам и расспрашивая обо всем. Особенно его привлек мой рюкзак.
— Много тебе собрать удалось, юноша, — сказал он, и я сразу же напрягся, — не беспокойся, те безмозглые пни никому не могут быть друзьями, и никто по ним грустить не будет. Они бесконтрольные паразиты, наносящие вреда лесу больше, чем кто бы то ни было.
— Острый у тебя глаз, дедуля, — хмыкнул я, — и складная речь. Ты где так ловко по-русски говорить научился?
— Мне не надо знать языка, чтобы общаться, — ответил он и улыбнулся, — я знаю, что ты говоришь мне, даже если твой рот закрыт. А ты слышишь, что я говорю тебе, даже если я молчу.
— И как же такого ловко деда напугала какая-то метель? — прищурился я.
— От простой метели и белки не почешутся, а эта пурга злая. От неё страдает любой, кто окажется вне теплого дома, и я, старый дурак, один из таких.
— Надеюсь, она недостаточно злая, чтобы мой хлипкий шалаш поломать. — хмыкнул я, но при этом сильно занервничал. Не стоит недооценивать слова местных жителей, особенно после кучи паранормальной хрени, которую я успел повстречать.
— Огонь в твой печи жаркий, а дров много. Твои стены не пошатнутся даже под двойным ветром, — и старик постучал своей палкой по опорам, — зиму этот домик выдержит, но лучше бы тебе поставить хороший сруб, с прочной крышей и надежными стенами.
— Ага, ещё бы инструкцию, как строить, а лучше бы свалить на другой берег реки и купить что-то готовое. Всяко проще и надежнее будет, чем пытаться одному что-то придумывать.
— Когда вкладываешь душу, дело всегда спорится. А дом, возведенный своими руками, с душой и сердцем, никогда не рухнет под тяготой невзгод, — наставительно произнес дедок, подкатив чурбак к столу и усевшись, с интересом став изучать шахматную доску, которую я так и не убрал, — какая необычная игра.
— Помогает скоротать время, — кивнул я и уселся напротив. Как бы то ни было, какое бы существо сейчас не было со мной под одной крышей, я слушал внимательно каждое слово. Это первый, с кем я мог нормально поговорить за последние полгода, и он совершенно не проявлял враждебности, — хочешь, научу?
Дедуля оказался любопытным и азартным, так что за шахматы взялся резво. Я же, отпустив ситуацию и не отпуская топор, наслаждался первыми за долгое время нормальными играми. Конечно, партии получались короткие, поскольку дедуля правил совсем не знал, но так, ход за ходом, незаметно пролетело несколько часов и наступила глубокая ночь. Вьюга все никак не успокаивалась, а от её завывания клонило в сон.
— Отдохни, Игорь, — да, я представился деду, а тот назвал себя Бориком. Боря, иначе говоря. Неожиданно было услышать имя, крайне похожее на русское, но поскольку дед общался со мной на моем же родном языке, это не вызвало большого шока. Скорее даже порадовало, — я тоже прилягу, чтобы иметь силы на путь домой.
Было боязно засыпать перед малознакомым персонажем, но глаза слипались сами собой. Я устроился на своей лежанке, держа и топор, и нож под рукой, а деду постелил перед очагом, где он млел, едва не залезая в огонь с ногами. В конце концов, бороться с сонливостью уже не осталось сил, но когда, сквозь полудрему, я услышал приближающиеся отчетливые шаги вдалеке, то тут же встрепенулся.
— Что случилось? — Поднял голову дед.
— Боря, ты один был? — Спросил я, отчего дед нахмурился.
— Конечно, иначе бы я и помощи просил не только за себя. А что?
— Кто-то идет сюда, и очень быстро. — Сказал я, встав и ухватившись покрепче за топор. Дед тоже встрепенулся и, подкинув дров в очаг, взялся за свою палку.
