— Ах ты, мелкота… — Витька подумал, сидя, потом встал, взял пацана за руку, спросил: — Тебя как зовут? Генкой, что ли?
— Лешкой…
— Ну, пойдем тогда, Леха.
Пошел назад, к улице. Пацан семенил рядом, спотыкаясь. У Витьки горячка прошла, только тупо и сонно болела голова. У Сорокиных все окна горели, стояла медицинская машина, слышались голоса.
— Знаешь что, Леха, — сказал Витька, — мы дальше, пожалуй, не пойдем. На скамеечке здесь посидим, а мамку твою потом найдут.
Отошли через переулок, присели на бревнышках. Пацан все дрожал — ночь сентябрьская нежаркая.
— Ты, Леха, залазь ко мне на колени, а то тебя что-то колотит, я вижу.
Леха быстренько залез, свернулся клубком, Витька укрыл его полами пиджака, стал тихонько укачивать. Пацан пригрелся, засопел, высунул голову, покрутил ею.
— Дядь, глянь, — милиция приехала!
— Ага, вижу, — сказал Витька.
Пацан примолк, потом опять засопел, закрутился. Витька его легонько шлепнул:
— А ну не крутись, давай спи лучше, руку мне бередишь, рука у меня раненая.
Пацан притих, задышал Витьке в живот. Витька улыбнулся и, нагнувшись, понюхал вихрастую светлую макушку. Пахло теплом, цыплячьим пухом, пацанячьей беззаботностью.
— Цыпленки мы с тобой, Леха, — сказал Витька. — Мамку потеряли…
Ночь была звездная и бестолковая. У Сорокиных ходили, хлопали дверьми, разговаривали. А когда стало светать, заметили Витьку на бревнышках. Так, со спящим пацаном на коленях, его и взяли.
Вечер. Конец недели. В одном из СМУ на окраине города идет производственное собрание. Собрание как собрание, только помещение для него выбрано не совсем подходящее — вагончик столовой, из которого вынесены столы.
Люди сидят тесно, плечом к плечу, кое-кто дремлет, сомлев от духоты, а в дальнем углу, привалясь к стенке, уже совсем откровенно похрапывает мужчина с обветренным лицом каменщика. Соседи пихают его локтями, и тогда он, вздрогнув, начинает удивленно озираться. Замечает сердитые взгляды из президиума и, устыдившись, некоторое время слушает докладчика с преувеличенным вниманием.
За импровизированной трибуной, разложив на ней исписанные листки, удобно и надолго расположился лысоватый полненький плановик. Доклады — его конек. Он может подготовить доклад по-любому поводу и вопросу. Квалифицированно и грамотно. Со ссылками, выписками, цитатами, цифрами. Он упивается терминологической казуистикой и логическими построениями. Плавностью перехода от одного пункта к другому. «В текущем году, — говорит он, — наш коллектив справился с заданием третьего квартала по пунктам «а», «б» и «в», отстав по пункту «г» — производительности труда — на пять процентов в сравнении с аналогичным показателем за второй квартал. Анализ резервов показал, что причина отставания заключается, во-первых, в участившихся нарушениях трудовой дисциплины, во-вторых, — в перебоях с поставками сборного железобетона, на основании чего…». Сыплются цифры. Проценты. Проводятся параллели.
Плановик втайне считает, что в нем погиб великий экономист. Он уходит в такие дали, что теряется из виду и СМУ, и тесный вагончик, и запах извести, и угрюмые, усталые лица рабочих. Слушать его тяжело. Он явно не на месте здесь, в этом вагончике. Все это понимают, кроме самого плановика. Ему кажется, что все придавлены его эрудицией. Он снисходителен и слегка ироничен.
За столом президиума, в центре, широко раздвинув локти, сидит старший прораб Рогачев. Он тоже устал от бесконечного, никому не нужного доклада и слегка злится, потому что время идет, а в повестке еще масса вопросов. Вопросов насущных. О дисциплине, например. Он посматривает на часы и откровенно постукивает по ним пальцем, но оратор ничего не замечает.
Между тем каменщик в углу снова начинает клевать носом, запрокидывается головой, и в отвалившейся нижней челюсти поблескивает железный зуб. В тяжелой, душной немоте вагончика слышится легкий носовой свист.
Рогачев строго стучит карандашом по графину. Каменщик вскидывает голову, озирается.
Слева от Рогачева в президиуме сидит комсомольский вожак — Ирочка Сероглазова. Стол высок, а юбочка на Ирочке коротковата. Штукатур Васька Гурьев, сидящий в первом ряду, смотрит под стол, разинув рот. Ирочка из всех сил натягивает юбку и сжимает колени.
«…В этой связи хотелось бы подчеркнуть роль самодеятельного почина трудящихся, — продолжает оратор, отхлебнув воду из стакана. — Инициатива предприятия в целом складывается из личной инициативы каждого, из ответственности…»
