Часу в одиннадцатом, если дело было летом, а зимой раньше, жена поднималась и, охая, вперевалку уходила в спаленку, душную от перин, половиков и нафталина, которым щедро пересыпались коврики и костюмы Павла Григорьевича, и там долго ворочалась на высокой кровати с пятью подушками одна другой меньше, зевала и охала. А Павел Григорьевич, досмотрев программу, на цыпочках уходил в кухню и, разложив перед собой тетради и несколько остро отточенных карандашей, нещадно дымил папиросой и супился, готовясь приступить к процессу бумагомарания, каторжному, но и приносящему особую, значительную радость, когда заметка в готовом виде появлялась в газете со скромными его инициалами внизу.
Писал Павел Григорьевич всякие заметки, часть их появлялась среди писем, которые газета регулярно публиковала, поставив на обсуждение какую-нибудь проблему — об озеленении, например, или о поселковом транспорте, то есть о двух маршрутных автобусах, которые ходили безобразно и никакого расписания не признавали. Еще его публиковали в рубрике «На темы морали». При этом нельзя сказать, чтобы Павел Григорьевич был очень уж моралистом, нет, делал он это скорее по обязанности, так как многие годы проработал в культпросвете и привык, что молодежь надо воспитывать. Его больше привлекало писать о недостатках. Недостатков в последние два года открылось столько, что это даже вызывало некоторое недоумение — куда раньше смотрели? И вообще, Павел Григорьевич чувствовал в себе задатки правдоискателя. Раньше, пока работал, заниматься этим было некогда, но теперь, когда уже никому это нанести ущерба не могло, можно было взяться и за правду.
«Да, — думал он иногда, — проглядели, проморгали, надо выправлять положение, чтоб не дать повод врагам, потому что — империализм. Увлеклись, замешкались, пропустили. Головокружение от успехов. Искоренять надо. Железной рукой!»
У него вдруг появился какой-то молодой задор все переменить, немедля перестроить, указать каждому на недостатки, но в общем-то это было непривычно и даже как-то не по себе, и он ограничивался покуда мелочами, но и в них уже, бывало, загибал. Так, написал, что у бабок, которые торгуют у автовокзала малиной и луком, руки вечно немыты, продукты санитарным врачом не освидетельствованы и от этого неизбежны холера, дизентерия и прочие пакости, что давно пора строить крытый рынок, где с удобствами, защищенные от стихии могли бы расположиться жители окрестных деревень, чтобы по приемлемым ценам снабжать посельчан овощами, фруктами и соленьями. Почти всю заметку редактор перекрестил красным карандашом, бормоча: «Ну, тут ты, Павел Григорьевич, загнул!» Сокращенная заметка вышла под названием: «Пресечь спекуляцию!» Дня через два Павел Григорьевич с удовлетворением наблюдал, как милиционер гонит с вокзала бабок вместе с их вареной картошкой в газетных кульках, малиной и луком. Бабки ругались. Павел Григорьевич подошел и, супя брови, сказал:
— Что вы шумите, женщины? Есть установленное место для торговли, идите туда и там торгуйте.
— И-и-и-и, милы-ы-ый! — протянула одна ветхая бабка в черной юбке, черном платке и темной, в белый горошек, кофте. — Кто ж туда придет, а тут же люди ездят, йисты хотят!
— Все равно непорядок, — сказал Павел Григорьевич и отвернулся.
Конечно, бабка была по-своему права, но права как-то примитивно, не было в ее словах высокой цели, так, сиюминутная польза, забота о личном. Вообще, Павел Григорьевич замечал, что человеческие истины часто идут вразрез с общественными нуждами и что, конечно же, человека нужно воспитывать. А так все было довольно расплывчато — кому верить? Тут выручали газеты, которые Павел Григорьевич читал ежедневно. Он даже имел собственное суждение по этому поводу, что человек бывает прав от незнания, а, следуя большой идее, иногда ошибается, но эти ошибки поправимы; значит, если человек не понимает собственной пользы, следует его воспитывать, подталкивать, может, когда и действовать наперекор его желаниям и понятиям, потому что правда должна быть для всех одна, а которые знают только свое и о своем твердят, таких тоже надо воспитывать, исправлять.
Но вот кто будет воспитывать, подталкивать и поправлять? Тут Павел Григорьевич был скромен и себе никакой такой роли не приписывал, но участие в полезном и важном деле, воспитании масс, его как-то приподнимало, и он даже позволял себе на некоторые человеческие недостатки смотреть хоть и строго, но снисходительно, сделав вывод, что недостатки эти идут от безграмотности и бескультурья.
