После этого царь долго бродил по своей опочивальне. Томился, читал молитвы, обращался к богам и вздрагивал от каждого шороха. Когда признался себе, что больше не сомкнет глаз, оделся бедуином и вместе с верным молчаливым Чору, постельничим и телохранителем, всегда спавшим у его ног, тайно бежал из дворца. В секретном месте за городом его всегда ждали свежие лошади. Через несколько часов он был в
Если и был на земле человек, которого боялся властелин мира, то звали его Набу-аххе-риб. Белый как лунь, высохший как старое дерево, твердый как кремень, прямой как стрела.
«Ты смертен, я смертен, все мы смертны — от последнего раба, пропитанного потом, мочой, с заскорузлыми от грязи руками, беззубого и жалкого, лишенного чести и достоинства, до вершителя судеб целых народов, купающегося в роскоши, — не уставал повторять он царю, пытаясь достучаться до его гордыни, — но там, за последней чертой, отделяющей тебя от небытия, вы станете равны, вы превратитесь в пыль под ногами смеющегося ребенка, что радуется жизни, незатейливым играм и слепому дождю среди ясного неба».
Поговаривали, что он общается с мертвыми и слышит их голоса, а они подсказывают ему, кто будет следующим в длинной очереди у врат во владения Нергала. Набу-аххе-риб предсказал и внезапную смерть его деда
— За мной идет смерть? — спросил царь, рассказав о своем сне.
— Идет, и ты это знаешь. Но ты хочешь знать, от кого. Я отвечу. Дождись меня.
Жрец оставил его одного, заставил мучиться сомнениями и укорами судьбы, что он где-то поступил неверно, где-то кого-то обидел незаслуженно и теперь понесет кару… Никогда не верится, что конец уже близко…
Вот только к тому времени, когда вернулся Набу-аххе-риб, солнце успело заглянуть внутрь, залить храм ярким светом и развеять ночные страхи.
— Я видел женщину рядом с тобой, взывающую к милости богов, и удар, нанесенный в спину. Не думай о счастье, что она подарит тебе. Помни о горе, которое принесет. Ты будешь в опасности, пока она жива, — сказал старик.
Но царь уже упрекал во всем свою слабость; рассмеялся жрецу в лицо, спросил: «О ком он говорит? Если о царице Закуту, то ему известно о ее вражде с Набу-аххе-рибом, а также о многочисленных доносах, очерняющих их обоих. Так можно ли удивляться такому видению?»
А что если ошибся не жрец, а Син-аххе-риб?
Не о Закуту предупреждал Набу-аххе-риб, о Марганите.
Предвидел встречу с ней. Знал о яде, что несет ее жало, о беде, которую она накличет…
Слава богам, что завтра ее замуруют заживо.
Как только пленников увели, царь вдруг сказал, что желает отдохнуть. Он так поспешно удалился во внутренние покои, приказав сановникам праздновать его победу, что кто-то даже подумал, не связано ли это с каким-то недугом.
— Ты разобрал, что пробормотала эта девчонка? — обратился Арад-бел-ит к Набу-шур-уцуру.
— Ты о том, что сказал царю писец?
— Нет, эти слова я услышал.
— Тогда отвечу — нет. Писец ошибся?
— Я не уверен. Надеюсь, если он и обманул отца, то лишь для того, чтобы не огорчать его.
— А что она сказала?
— Я не так хорошо знаю язык эллинов, как наш писец, но в чем я уверен — принцесса не молила о пощаде.
После ухода царя придворные ожили, расселись за столом, повели громкие длинные разговоры, славя царя, ассирийское оружие, богов, и лишь шепотом или вполголоса заводили речь о том, что волновало на самом деле.
— Мне пришлось оторвать от земли треть общинников, чтобы собрать войско. И сколько их вернется назад, живыми и невредимыми? Туртан вроде бы говорил о серьезных потерях в царском полку и не словом не обмолвился об ополчении. А там убитых вдвое больше. Каждому теперь плати пенсию, содержи их дома. Расходы, расходы… — жаловался Ша-Ашшур-дуббу, пряча при этом свое опухшее немолодое лицо в тарелке с бараньим супом. Наместник Тушхана хотя и любил застолье, о чем можно было судить по отвисшему животу и полным щекам, его изрядный аппетит в данном случае был вызван скорее осторожностью: а что если кто доложит царю о подобных мыслях!
Набу-Ли, наместник Хальпу, не уступавший своему дородному приятелю ни фигурой, ни желанием поесть, отвечал с набитым ртом:
— Ничего, ничего… говорят, это в последний раз. У нашего царя довольно и без того сил, чтобы карать своих врагов. Я слышал, он собирается вдвое увеличить царский полк, а значит, отпадет надобность в нас. Скорей бы.
— Вдвое. Разве этого достаточно. Ему все равно понадобится ополчение. Но пока царь карает бунтовщиков, хозяйства приходят в упадок, на полях трудятся одни рабы… Не может так больше продолжаться… Никакие трофеи не возместят те потери, что мы несем ежегодно от этих бесконечных войн.
— Как будто есть выбор. Может, стоило оставить Тиль-Гаримму в покое и согласиться на его измену?
