Мне было тогда всего тринадцать, я плохо дрался, почти не владел мечом, не знал, как держать лук, не сумел бы, наверное, проскакать и двух
Я успел лишь замахнуться, как стражник оглушил меня, даже не знаю чем.
Когда я пришел в себя, надо мной плакала моя младшая сестренка Элишва, плакала и приговаривала:
— Мар-Зайя, не умирай, пожалуйста, не умирай, очнись, дорогой братец!
— Все хорошо, — успокоил я ее слабым голосом. — Где мама?
— Они забрали ее вместе с отцом.
Я не знаю, почему десятник пощадил мне жизнь в ту ночь. Почему не приказал вырезать всю семью? Может, посчитал, что потеря родителей и без того достаточная кара для трех малолетних детей.
Мать вернулась на рассвете. Она едва держалась на ногах, харкала кровью, плохо говорила и с трудом кушала. Через три дня ее не стало.
Ты становишься взрослым, когда теряешь родителей, когда, наконец, понимаешь, как равнодушен этот мир к тебе и твоему горю. И чтобы ты ни делал, тебе никогда не заглушить ни отчаяния, ни боли от того чувства одиночества, что с этой поры поселяется в твоем сердце.
После похорон мы остались в доме совсем одни. Как тихо стало вокруг, как печально! Мы обнялись и заплакали. Я, мой десятилетний брат Рамана и восьмилетняя Элишва. Счастье, которое еще вчера было таким осязаемым, таким близким, закончилось.
Мы так и уснули, обнявшись, лежа на голой земле в родном дворе под открытым небом.
А утром в нашу калитку постучал дядя Ариэ.
— Я троюродный брат вашей матери. Буду теперь жить с вами, — сказал он, наблюдая за нашей испуганной реакцией на его появление. Не часто увидишь на пороге своего дома одноглазое чудовище с вырванными ноздрями и отрубленными ушами. Однако на нем были добротная длинная туника и новые сандалии, а перстень с темно-синим сапфиром на указательном пальце правой руки один стоил больше, чем весь наш дом, сад, земля и рабы вместе взятые.
— Вот что, принесите-ка мне пива, — с усмешкой попросил этот человек.
Ариэ заменил нам отца и мать. Без него мы все бы погибли — не от голода, так от болезней, долгов или безысходности.
Через пару месяцев, когда мы к нему привыкли и перестали бояться, я попросил его научить меня драться на мечах.
— Отец говорил, что мне это не нужно, что мне надо учить языки и это важнее, чем владение оружием…
— И когда ты решил, что он ошибался? — спросил дядя Ариэ.
— В тот день, когда стража взяла моего отца и погубила мать.
— Сколько их было?
— Десять.
— И скольких бы ты убил, умей ты обращаться с мечом?
Он говорил со мной серьезно, без скидки на возраст и мою неопытность.
— Не знаю, — честно ответил я. — Может быть, одного или двоих. Против десятерых врагов долго не выстоишь.
— Хвалю. По крайней мере, ты не хвастлив… Однажды я дрался против троих. Это стоило мне одного уха и проколотого правого бока. Это только кажется, будто стоит тебе научиться держать меч — и ты выйдешь победителем из любой схватки. Но так думают все… Ты уверен, что победишь троих, но каждый из этих троих так же уверен, что одолеет троих. В результате ты сможешь убить одного, если повезет больше — двоих, ну а справиться со всеми тремя — настоящая удача.
— А ты встречал бойцов, которые бились против четверых или пятерых и остались живы?
— Если ты научился драться против четверых, не так уж важно, насколько их больше — пять, семь, десять… если, конечно, у них нет луков или нескольких копий.
— Разве сила, помноженная на силу, не дает нам…
— Да, я знаю, ты прекрасно владеешь математикой. Но ты забыл о такой переменной, как площадь, — с усмешкой подсказал мне дядя Ариэ.
— Они не смогут окружить меня все вместе, — понял я.
— Правильно. Если только не станут мешать друг другу, что будет только на пользу тебе. Поэтому запомни: ты всегда дерешься только против четверых. Остальные заменяют место убитых, и бой продолжается в той же пропорции.
Мне уже не терпелось начать уроки.
— Ты научишь меня? Когда?
— Ты торопишься. Слишком торопишься. Ответ на вопрос, как долго ты сможешь продержаться против четверых или десятерых, зависит не только от умения — еще от удачи и храбрости. И от того, насколько боги благоволят к твоему сопернику, а также от накапливающейся усталости и кровопотери, неважно чьей. Ведь никакая схватка не обходится без ран. За свою долгую жизнь я встречал не много бойцов, способных справиться с подобной задачей. Есть везунчики, есть настоящие мастера клинка, но больше всех — хвастунов. Они-то и распространяют такие слухи.
— Уж лучше умереть с честью!
— Мертвый лев — это всего лишь мертвый лев. Падаль для ворона. И ничем не отличается от мертвого зайца, буйвола или гиены.
— Пусть так, — упрямился я.
