Когда лежишь, свернувшись калачиком на циновке, брошенной на земляной пол, укрывшись тонким плащом, среди сырости и смрада от нечистот, стекающих сюда со всей улицы, а сверху доносится звон мечей, слышны боевые кличи, крики и стоны умирающих, топот от тяжелых солдатских сапог вступающих в город ассирийцев, сон едва ли может быть крепким. Но Омри был бы не Омри, если бы обращал на все это внимание. Всю ночь, пока шло сражение за город, и весь последующий день, в то время, как победители утверждались в захваченном Тиль-Гаримму, он спал будто младенец, наслаждаясь исключительной для себя возможностью ни о чем не думать и ничего не бояться.
О начале штурма он знал за сутки, предусмотрительно перенес в свое убежище еды, вина, забрал все украшения и золото, скопившееся у него за годы службы у царя Гурди, аккуратно сложил в углу ассирийскую военную амуницию вместе с оружием и приготовился к ожиданию. Что-что, а терпение у него было.
Однако за сутки он выспался, отлежал все бока, и на второй день после взятия Тиль-Гаримму его глаза открылись сами. Напротив лица, всего в шаге, сидела большая жирная крыса. Она смотрела на человека, вторгнувшегося в ее чертоги, пристально изучала его, и, кажется, пыталась понять, ждать ли отсюда беды.
Омри в ответ и сам уставился на нее, с любопытством наблюдая за спокойной реакцией необычного соседа на его пробуждение.
— Может, тебя покормить? — тихо сказал он, медленно поднимая голову. — Глянь, какая ты бесстрашная. Хоть бы шелохнулась. Смотри, как бы это тебя не сгубило.
Когда он сел, крыса показалась ему все-таки меньше, чем минуту назад. Впрочем, это не умаляло ее характера: она по-прежнему сидела неподвижно, продолжая неотрывно следить за человеком, ожидая от него любого подвоха. Однако Омри и не думал ей вредить. Не вставая он потянулся к глиняному горшку, приподнял тяжелую крышку и взял оттуда еще почти свежую пшеничную лепешку.
— Угощайся, — разрывая ее пополам и бросая еду на пол, сказал Омри.
Крыса повела носом, поднялась на задние лапы, потом опустилась и быстро приблизилась к куску хлеба, но вместо того чтобы схватить его, замерла, снова выжидающе посмотрев на внезапного благодетеля.
— Та-ак? — обиженно брякнул Омри, поудобнее усаживаясь на циновке. — А тебя не смущает, что я кормлю тебя тем же, что и себя? С другой стороны — как хочешь.
Он пододвинул к себе амфору с вином и, приложившись к горлышку, долго не мог напиться. А когда поставил ее на пол, увидел, что крыса все-таки ест его хлеб.
— То есть мы подружились? Тогда, может, расскажешь, что там делается наверху? Город-то хоть пал? — И, сказав так, он прислушался, всматриваясь в узкую щель в дальнем углу его каземата, через который проникал солнечный свет, благодаря чему глаза могли хоть что-то различать в окружающих его сумерках. Отвечать пришлось самому — крыса уж слишком увлеклась завтраком. — Тихо-то как. Выходит, ассирийцы снова победили…
Его убежище находилось неподалеку от того самого постоялого двора, где три месяца назад схватили писца Мар-Зайю. Наружу отсюда было три выхода: во дворец, в город и спасительный — за крепостную стену. Но уходить из города было рано.
— Извини, но мяса не дам. Самому мало, — объявил он, найдя среди припасов хороший кусок жареной баранины. — Да ты и так жирная непомерно. Глядишь, и бегать скоро разучишься. Ты тут самая главная? Молчишь?.. Тебя бы в пыточную, ты б у меня заговорила…
Эта шутка его рассмешила, и он заулыбался, показывая крысе ровные крепкие зубы. Мужчина он был сильный, хотя и среднего роста, здоровья хватало — трех, а то и четырех человек мог в рукопашной одолеть. Одна шея чего стоила — в три обхвата шириной. Его голова была как будто приплюснута с боков и немного вытянута вперед, отчего лицо казалось чересчур узким, глаза сидели совсем близко к носу, спасали положение лишь густая квадратная борода и длинные заплетенные в тугую толстую косу волосы, черные как смола.
Где-то совсем рядом с его убежищем, наверху, послышались негромкие голоса. Позабыв о крысе, Омри бесшумно поднялся, по камням добрался до самого верха, и занял место около щели, чтобы посмотреть, что делается снаружи. И вдруг услышал:
— Карр! Давай сюда! Тут что-то есть! Давай, пошевеливайся! Под домом!
***
Сотня Шимшона пировала всю ночь, а под утро, едва задремали, всех подняли по тревоге из-за покушения на царя. Воинов разделили на пары и отправили обыскивать дома, подвалы, колодцы, сараи, развалины — на случай если у заговорщиков остались сообщники. К постоялому двору, где когда-то брали Мар-Зайю, отправились Шалита и новобранец по имени Карр.
— Да мы здесь уже все обшарили! — проворчал юноша, падавший от усталости. Прикажи начальство его казнить сейчас, ради короткого отдыха перед смертью он бы согласился и на это.
— Заткнись и делай что велено! — оборвал его стенания ветеран.
