- Не ешь меня, я еще пригожусь, - слезно взмолился Владик.
- Пока что ни разу не пригодился, - засомневался Цент. - Очкарик, не думай, что мне так уж хочется тебя есть. Чует мое сердце, что совсем ты невкусный. Но ведь выхода нет. Я голоден. Очень голоден. Вот если бы ты что-нибудь придумал и помог мне добраться до еды, тогда....
- Тогда ты меня не съешь?
- Ну, ты уж так далеко не забегай. Вначале принеси пользу. Да побыстрее. Видишь, темнеет. Если мы не найдем еды, то я не смогу гарантировать тебе безопасность. Кстати, там, в багажнике, шампуры лежат. Дело попахивает шашлычком!
Под угрозой потребления в пищу, Владик непроизвольно родил в муках гениальную идею - попытаться прорваться в город через территорию завода. Когда-то во времена тоталитаризма и красной диктатуры завод работал на полную мощность, что-то производил и обеспечивал делом несколько тысяч человек. С приходом лихих девяностых завод приватизировали, модернизировали и перепрофилировали: новые хозяева в кратчайшие сроки разрушили все цеха, собрали весь металл, сдали его в пункт приема и исчезли. С тех пор завод являл собой апокалипсическую декорацию, живописные руины зарастали деревами и кустарником, в полуразрушенных цехах часто собирались будущие студенты медицинских вузов и учились делать внутривенные инъекции. Цент тепло вспоминал этот завод - ему с братвой удалось вывезти оттуда два грузовика нержавейки. Идея Владика ему понравилась. На руинах завода люди были нечастными гостями, ну а несколько наркоманов это не такая большая проблема, как жители целого микрорайона.
- Вот видишь, можешь, когда хочешь, - похвалил программиста Цент. - Ты не безнадежен.
Вадик робко улыбнулся, хотя в душе ему хотелось рыдать навзрыд. Чем же он провинился перед провидением, что оно сосватало ему в спутники чудовищного плотоядного монстра из девяностых?
До территории завода добрались уже затемно. Цент шел первым, часто останавливаясь и прислушиваясь. Владик двигался за ним, через шаг наступая босыми ногами на что-нибудь болезнетворное, из-за чего с его уст то и дело срывались стоны боли. Когда это произошло в очередной раз, Цент повернулся к программисту, и сообщил, что собрался на шашлыки.
- Владик, не заставляй меня брать грех на душу, - убедительно попросил он. - Самому хочется так, что все руки расчесал, из последних сил держусь, а ты еще провоцируешь.
- Я больше не буду, - шепотом пообещал Владик.
- Я знаю, - кивнул Цент. - Еще один звук, и тебя больше не будет.
Некогда территорию завода окружал высокий бетонный забор, но времена свободы и счастья многое изменили к лучшему. Ныне забор в основном состоял из дырок разного калибра, а в одном месте пропал целый участок длиной в сто метров - некие предприимчивые люди выдернули плиты и увезли их в неизвестном направлении. Цент первым проник внутрь сквозь солидный пролом, Владик полез следом и тут же наступил босой ногой на острый край ржавой арматуры. Из глаз брызнули слезы, рот, едва приоткрывшийся для рождения крика, тут же был захлопнут, а для верности Владик зажал его ладонью. Он помнил угрозу Цента, и понимал, что такие типы, как изверг, слов на ветер не бросают. Расправа над гаишником, свидетелем которой стал Владик, окончательно убедила его, что он путешествует в компании зверского маньяка, ценящего чужую жизнь дешевле банки пива. Поэтому программист не издал ни звука, хотя боль была очень сильная, а когда он, склонившись, ощупал ступню, но почувствовал на пальцах кровь. Владику стало дурно - в рану могла попасть грязь, а вместе с ней инфекция. Он хотел сказать об этом Центу, но вовремя понял, что не получит в ответ ни сочувствия, ни помощи. В самом лучшем случае - только злорадство. Пришлось стиснуть зубы и терпеть.
Завод во мраке ночи был тих и ужасен. Огромные ворота в полуразрушенный цех напоминали врата в ад, притом врата служебные. К черному, затянутому тучами, небу поднималась высокая труба. Цент старался ступать неслышно, Владик тоже, но у него плохо получалось. Та арматура, которая попробовала на вкус его ступню, была лишь первой в бесконечной череде источников боли. Каждый шаг нес новые неприятные ощущения. Их рождали щебенка, сухие ветки и осколки стекла, которых было поразительно много. Изо всех сил Владик старался сохранять безмолвие, но иногда боль оказывалась такой неожиданной и сильной, что сквозь стиснутые зубы и сжатые губы наружу вырывался слабый, чуть слышный стон страдания.
- Очкарик, хочешь с локтя по зубам? - спросил Цент.
- Нет!
- Тогда захлопни варежку. Или этим займусь я.
Владик, разумеется, мог бы напомнить Центу, что это именно он лишил его обуви, но делать этого не стал. Ведь Цент это Цент, для него не существует понятия конструктивной критики, он все воспринимает как наезд на себя любимого и реагирует сообразно.
