— А в той очереди я был первым… Но ты не переживай, все будет красиво и выглядеть так, что вы порезали друг друга. Она тебя пырнула, а ты надавал ей по заслугам, а потом истек кровью. Согласись, вполне красивая смерть — в борьбе. По-мужски.
Мужчина потянулся к рукам Германа, схватил его правую ладонь. Глаза сверкнули. Схватил левую, снова отбросил. Герман упал грудью на свои колени, хрипя и кое-как поднимая голову, наблюдал за действиями незнакомца.
— Где кольцо? — заорал тот. Спокойствие испарилось, уверенность сменилась яростью: — Куда ты его дел? Говори!
Герман улыбнулся. Его губы, бледные, словно восковые, разъехались в немом смешке.
Мужчина тряс Германа за воротник. Боль отдавала в животе, снова и снова вонзалась в плоть острым клинком.
— Послушай, — перешел мужчина на заговорщический шепот. Он прижался своим лбом к холодному, покрытому испариной лбу Германа. — Тебя еще можно спасти. Я остановлю кровь, мы уедем за границу. Ты даже не представляешь, сколько перед тобой открывается возможностей. Я научу тебя всему. Ну! Ну же! Говори, где ты его спрятал?!
За стеной раздался женский звонкий смех, мужской голос что-то бубнил, видимо, травил анекдоты. А Герман неслышно хохотал, едва сотрясаясь в руках убийцы.
Ладья уже скрылась за горизонтом и сейчас плывет по темным водам ночного неба, сквозь сумрачный, призрачный мир мертвых, который отражался в помутневших глазах Германа.
— Ты дурак, — шипел мужчина, — ты не представляешь, какую силу собираешься похоронить.
Во рту пересохло, язык прилип к небу, как изжеванный, высушенный лист. Но сознание не уходило. Герман дерзко улыбался, насмехаясь словно с того света над незадачливым палачом.
За дверью заскрипели деревянные, пропитанные морилкой и лаком ступеньки, прогибаясь под тяжелыми ступнями. Топот приближался. На последнем вздохе, уходя, сознание Германа зацепило открытое окно, глухие, непроницаемые шлемы, широкие груди в жилетах и боты на толстой подошве. Автоматы, снова жилеты, шлем… И плавное течение реки.
Новое дыхание приходит с востока, младенец, укачиваемый на ладье тихими водами золотисто-пурпурного рассвета, вскоре втянет полной грудью утреннюю свежесть и воплем, разрывающими мглу лучами, провозгласит на весь мир рождение новой жизни — нового дня. Повергнув хаос и преодолев смерть, ступает на небосвод молодое солнце — скарабей-Хепри. Умерев в мире профаном, прошел он сквозь сумрак сакрального мира и, озаренный истинным знанием, вновь обретает возрождение и запускает следующий жизненный цикл. Там, у восточных врат небес, лопочут на нетерпеливом ветерке бирюзовые ветви сикоморы — приветствуют священную ладью с молодым Светилом.
Изъеденная болезнью, высохшая, как ивовая ветвь, мать ведет изможденного сына под руку подальше от казенных дверей, за которыми навсегда останутся больничные запахи недуга.
Сергей медленно, шаркая, стирая носки кожаных ботинок, переставляет ноги. Его голова понуро болтается, кончиком носа устремленная под ноги. Но изредка вспыхивает во взгляде жизнь, выглядывает из-за влажно-глянцевых зрачков, тогда поднимает Сергей голову и оглядывается вокруг. Вдыхает весеннюю свежесть, пропитывается утренним воздухом. Смотрит на улыбающееся ему сверху солнце, поворачивается к матери, и легкую улыбку приносит ветерок на его осунувшееся лицо. А потом снова спускается жизнь куда-то глубоко, на глазное дно, и затягиваются зрачки непроницаемой, отражаемой этот мир, зеркальной пленкой.
Они пришли домой, в свою старую квартиру, где разбросаны так, будто еще вчера Сергей усиленно работал, бумаги. Компьютер с погасшим экраном угрюмо смотрит в противоположную стену. Слой пыли, соизмеримый количеству дней, что провел Сергей в лечебнице, покрыл эти руины прошлой жизни.
Как в детстве, наполнилась квартира ароматом свежих, только-только со сковороды, блинчиков. Как в детстве, будет уплетать их Сергей руками, жадно макая в креманку со сгущенным молоком, зачерпывать с горкой густую сладость и жевать, зажмурившись, с чавканьем, с причмокиванием. А потом звонко оближет все пальцы, как в детстве.
И, как в детстве, бесконечно будет длиться это утро — утро, в котором он — беспечный ребенок — слушает под одеялом, притворяясь, что еще спит, как брякает посудой на кухне мама. И она всегда будет брякать, всегда будут шипеть блинчики на сковороде, потому что всегда будет это утро, всегда будет только сегодня. И нет больше пугающего и неизвестного завтра. Нет Израиля, нет удручающей и безжалостной болезни — для него теперь всего этого нет. Только сегодня, только настоящее — только одно бесконечно и вечно длящееся настоящее, в котором он, мама и аппетитные ароматы, доносящиеся из кухни, утреннее яркое солнце, слепящее еще не привыкшие с ночи к дневному свету глаза.
