Тридцать против тридцати, и нам бы не выстоять, да вожак ихний попался никудышный. Сбил людей в кучу и решил отступать. А у них ни одного лука – все в обозах остались. Мы расстреляли больше половины, прежде чем недоумки остановились. Нескольких удалось связать. А и без того добыча богатой оказалась – десять возов всякого добра: меха, оружие, доспех разный, рыба. Браад, вот, шлем себе взял, только он его, хм, не защитил. А я – меч, взгляни.
Узор на ножнах был выложен сапфирами и серебром, на поверхности и в глубине камней рождались фиолетовые искры.
«Совсем как новые: серебро не потускнело и камни целы. Только вот не делают таких теперь,» – подумал Рэйвен и принялся осматривать клинок. Свет затухающего костра обагрил его несуществующей кровью. Чуть заметная синева и волнистый узор говорили о хорошем качестве, но кое-что было не так. Одновременная прочность и гибкость мечей вошли в поговорку, этот же упорно не хотел сгибаться. Всадник чувствовал, что полотно хрустнет даже от слабого удара. Значит, он невероятно твёрд. Для боя такие не делаются… Поверхность гладко отшлифована. В нижней части странное клеймо – существо с человеческим телом и головой ящера застыло, словно приготовившись к атаке, сжав правую руку в кулак, а левую откинув назад. Ощупав лезвие у самой крестовины, он нашёл то, что и ожидал – подтёки металла: сталь закаливали, пока она ещё оставалась жидкой. Что-то смутное всплыло из глубин памяти. Крезы. Рэйвен протянул ножны с мечом варвару:
– Отличная вещь! Правда, на ней кровь. Отмоешь ли?
Олаф непонимающе поглядел на него, затем опустил глаза:
– Не надо так, Странник. Это был честный бой, без женщин и детей. Надо чем-то жить!
– Пять зим назад ты жил не этим!
– Снег той зимы давно впитался в землю, – зло бросил Олаф.
– Нет, снег до сих пор лежит на вершинах Истра, просто для тебя это слишком высоко! Вместо того, чтобы сплотиться против западных набегов, вы грабите купцов. Тот Олаф, которого я знал, хотел умереть от меча в схватке, а ты наверняка мечтаешь быть задавленным глыбой золота.
Олаф уже приготовился что-то сказать, но словно споткнулся о невидимую преграду и остановился с открытым ртом. Глаза Снежного Странника приковывали, не отпуская ни на миг. Сначала они сделались тусклыми и перестали отражать свет костра, затем белки глаз и зрачок потемнели и растворились, а радужка стала вспыхивать по краям огненными искрами. Из-за спины, или сверху, а может быть со всех сторон – варвар уже не понимал, откуда – зазвучал голос:
– Так что я скажу твоей семье, Олаф Торгка? Твоему отцу и матери? Они растили сына воином, а ты стал разбойником. Твой отец придёт и скажет: «Я много сражался, я защищал свою семью и свой очаг, но я недостоин светлых миров, потому что оставил на земле сына, опозорившего весь наш род».
– Пощади, Великий… – прошептал варвар. Он опустился на колени и низко склонил голову, а когда взглянул вверх, глаза Снежного Странника опять стали прежними.
Рэйвен и сам не понимал до конца происходящего. Просто сила вошла в него и заставила заговорить. Её природа оставалась скрытой, но она так часто уделяла всаднику своё внимание, что поневоле приходилось искать ответ и строить предположения. В том, что ни одно из северных божеств не имеет к этому отношения, он был уверен. Любое потустороннее существо – высшее или низшее – всадник полагал лишь частью, выражением одного из двух полюсов, а все их существование – только песчинкой в титанической борьбе, развернувшейся… быть может, в бесконечности. Он радовался, когда мог помочь, и горевал, когда сталкивался с болью других, и ещё грустил, иногда, очень редко… он был осколком, погребённым во времени.
Рэйвен быстро оглянулся: никто, похоже, не заметил странного поведения Олафа, который всё ещё стоял на коленях.
– Ну что, старый друг. С тобой говорил кое-кто посильнее меня. Его ты послушаешь? Я еду в земли Ночных Кланов…
– Я с тобой! – выдохнул Олаф.
– И я тоже, тоже – зашептали остальные, ощутившие и узревшие присутствие Силы.
– Отлично, – улыбнулся всадник. – Выходим на рассвете. Советую всем получше выспаться.
Находясь под впечатлением от разговора с кем-то из Высших, все пятеро поднялись и медленно побрели в сторону лестницы, переговариваясь о чём-то на своём языке.
В душе всадника притаились тепло и неясная тревога. Таким сигналам Рэйвен доверял всегда, и, направляясь к столику, где сидели парень в зелёной куртке, дружелюбно махающий рукой, и монах, напрягся, как бы пытаясь вобрать в себя окружающее пространство и разгадать несоответствие, неправильность, бессознательно насторожившую его.
Молодой человек улыбнулся широко и по-доброму:
– Простите, я отвлёк вас от разговора с друзьями…
– Не страшно, – бросил Рэйвен, – так в чём дело?
– Видите ли, ваше лицо показалось мне знакомым. Не останавливались ли вы в Конкруолле прошлым летом?
