Цент и сам слышал какие-то ритмичные гулкие удары, будто кто-то бил по земле огромным молотом. Тревожили не столько сами звуки, сколько то, что они явно приближались. А тут еще и мертвецы прекратили лезть на стены и встали как вкопанные, будто чего-то поджидая. Немногие уцелевшие защитники крепости стали тревожно перекрикиваться, пытаясь понять, что происходит. Чаще всего с этим вопросом обращались к Центу, но тот лишь жал плечами и призывал к бдительности, а сам всматривался в окружающую крепость темноту и крепче сжимал древко волшебного копья.
И вот оно появилось в свете прожекторов. Очертаниями напоминающее коротконого человека с длинными, почти до земли, руками, это существо, метров восьми в высоту, медленно шагало к Цитадели. Трудно было представить, сколько мертвой плоти пошло на его изготовление, сколько труда пришлось положить, чтобы собрать его скелет из толстой арматуры. Это было чудовище, каких еще мир не видывал. Цент тоже прежде ничего такого не наблюдал, и теперь он чувствовал себя последним программистом. Что уж говорить об остальных, тех страх лишил и воли, и разума.
– Боже мой! Неужели это явь? – простонала Алиса, непроизвольно крестясь. – Неужели оно настоящее?
Защитники разглядели исполина, и началась неизбежная паника. Люди бросились со стен во двор, к автомобилям, и напрасно Цент кричал им, что дезертиров ждет жестокая расплата. Он и сам чувствовал, что угрозы прозвучали неубедительно. Тут бы пристрелить парочку трусов, но что-то подсказывало Центу, что это не поможет. Потому что даже ему самому хотелось бросить позицию, и бежать без оглядки от этого кошмарного великана.
– Что происходит? – простонал Владик. – Почему так тихо? Почему никто не стреляет? Это уже Вальхалла, да?
Он кое-как поднял себя на четвереньки, задрал голову и узрел исполинское чудовище. Секунду Владик тупо смотрел на великана, что приблизился настолько, что навис над стеной, затем уста его разверзлись, и из них ультразвуковым потоком хлынул неудержимый пронзительный визг.
Гигантский мертвец остановился напротив стены, секунду помедлил, а затем его огромные руки начали неторопливо подниматься для сокрушительного удара. Уцелевшие защитники Цитадели, к этому времени, уже давно сбежали со своих позиций, на поле боя остались только Цент, ибо являл собой пример безграничной отваги, да Владик, который и рад бы был сбежать, но сил на это уже не осталось. Бывший рэкетир выпустил в исполина несколько пуль, а когда осознал их полную неэффективность, перехватил костяное копье для броска и кинулся в атаку.
– За девяностые! – хрипло орал он во все горло. – За свободный рынок!
Великан уже начал опускать свои руки, дабы гармошкой смять стену крепости, но, в этот момент, брошенное Центом копье вонзилось в его неохватное тело. Оно едва-едва проникло в тухлую плоть, из которой состоял монстр, но даже этого жалкого укола оказалось достаточно. Исполин содрогнулся, из его пасти вырвался негромкий рык, после чего вся эта многотонная туша рухнула прямо на стену, помяв несколько контейнеров, и образовав собой отличный мост для армии мертвых. Те тут же воспользовались им, и муравьями полезли вверх по телу великана. Впрочем, им уже никто не оказывал сопротивления. Находящиеся в сознании защитники были деморализованы. В панике они метались по двору, пытаясь открыть заклинившие ворота, вопили, рыдали и взывали к небесам.
– Ну, вот и все, – выдохнул Цент. – Не сложилось.
После чего белкой сбежал со стены и бросился к танку. Об управлении данным транспортным средством он имел некоторое представление, оставалось лишь надеяться, что обитатели Цитадели не слили с него все топливо.
Двигатель запустился с пятой попытки. Кое-как развернув машину, Цент направил ее на ворота. Те, разумеется, не выдержали такого удара, и были вырваны с мясом. Танк вывалился наружу, и Цент прибавил ходу, желая одного – убраться как можно дальше от павшей крепости. Хотелось надеяться, что на это хватит топлива, и что зомби не станут преследовать его бесконечно. О судьбе сотен людей, оказавшихся в лапах некроманта, танкист-самоучка старался не думать, и у него неплохо получалось. Цент всегда предпочитал думать только о себе, потому и был до сих пор жив. Он ведь не бог, чтобы печься обо всем роде людском. Себя бы сберечь, и то хлеб.
