Но Купер была очарована абсурдным столкновением двух социальных слоев парижского общества: публичного и скрытого от глаз публики. Ее журналистский радар засек тему. Тут хватит материала на целую статью, причем очень смелую и неожиданную. Она поспешила, чтобы перехватить для интервью нескольких разочарованных кандидаток в манекенщицы, пока те снова не рассеялись по парижским улицам.
Предчувствуя неминуемый «домашний арест», Купер решила запастись хорошим чтением. Она много работала, и идея полистать интересную книгу, подложив под спину гору подушек, показалась ей очень привлекательной.
Но как раз тогда, когда она воплощала ее в жизнь в магазине «Шекспир и компания», у нее отошли воды. По ногам хлынуло что-то горячее, и она обнаружила, что стоит в мокрых чулках и хлюпающих ботинках с пряжками в огромной луже, а в руках у нее — книга «Любовник леди Чаттерлей» (в то время она была запрещена цензурой везде, кроме Франции).
— Могу я вам помочь, мадам? — тихо спросил ее мужчина-продавец.
— О боже! Мне так неловко. Кажется, у меня…
— Ничего страшного, мадам. Следуйте за мной.
Очаровательный молодой человек вывел ее из-за стеллажей, протер шваброй пол, позвонил Генри и усадил в машину. Смущение вскоре уступило место тревоге: у нее начались роды. Схватки совершенно не походили на неприятные ощущения, которые она до этого испытывала, и привели ее в ужас. Она схватилась за раздутый живот, чувствуя, как мышцы матки сами по себе сокращаются. Ее шофер пригнулся к рулю и погнал машину с максимальной скоростью, лавируя в утреннем плотном движении. Купер молилась, чтобы не разродиться на кожаном заднем сиденье. Схватки приходили через равномерные интервалы времени и становились все сильнее.
Генри ждал ее у входа в больницу. К этому времени она была вся мокрая от пота и ее все больше охватывал страх.
— Чудесно, чудесно, — говорил он, держа ее за руку и ведя по коридору. — Великий день настал!
— Никто меня не предупреждал, что это будет так.
— Не волнуйся, ты в надежных руках.
Купер вскарабкалась на кровать, как было велено. Ее тело в последние недели беременности стало неповоротливым, раздувшиеся груди и живот мешали при любых, даже самых простых действиях.
— Где акушерка?
— Сейчас придет, — заверил ее Генри и направился к двери. — Я сообщил ей сразу же, как только мне позвонили из книжного магазина. О, и они сказали, что ты должна им тридцать франков за книжку. — Она так и продолжала сжимать в руке «Любовника леди Чаттерлей».
Когда медсестры подготовили ее, интервалы между схватками сократились, и каждая длилась целую мучительную минуту, если судить по часам, прикрепленным к форменному халату сестры. Каждый раз, когда ее матка сжималась, Купер скручивало, и она хваталась за живот. И каждый раз медсестры с силой укладывали ее снова на спину.
Словно сквозь туман, она видела, как Генри зашел в палату в сопровождении врача и акушерки Анжелики. По сравнению с перепуганной Купер все они выглядели очень спокойными: казалось, что ужас ее состояния их совершенно не трогает.
Врач осмотрел ее.
— Раскрытие шейки матки идет прекрасно, — сказал он.
— Генри, я боюсь, — охнула она, цепляясь за руку мужа.
— Тебе совершенно не о чем беспокоиться, — ответил тот. В течение всей беременности жены он постоянно тревожился о ней, а сейчас был полностью невозмутим. — Просто сосредоточься и делай, что тебе говорит Анжелика.
Купер закричала, когда ее матка вновь сжалась:
— Дайте мне наркоз и кислород!
— Они говорят, что пока не надо.
— Откуда им знать, что мне надо? Это я рожаю этого чертового ребенка!
Все происходило совсем не так, как она ожидала. Никто не предупредил, что это будет так страшно. Ей не хотелось кричать на глазах у всех, но роды продолжались, и в какой-то момент ей стало все равно. Вся ее стеснительность исчезла. Ей просто нужно было через это пройти, так же как и другим матерям. Она тужилась и тужилась, как велела ей Анжелика, цеплялась за никелированные поручни кровати, пытаясь вытолкнуть из себя это существо, которое было внутри нее и намеревалось протиснуть свое крупное тельце через очень узкий выход. Ей казалось, что это невозможно, что он просто разорвет ее. А между тем в палате царила деловая атмосфера: люди переговаривались друг с другом, входили и выходили и вообще вели себя как зрители, наблюдающие за спортсменом, который борется за первое место.
