Тронный зал царского дворца оказался набит людьми так, что не продохнуть. Креуса с сыном удалилась в покои матери, а я преспокойно прошел и сел на свободное место в первом ряду, насквозь прожигаемый любопытными взглядами присутствующих. Здесь убрали столы и принесли скамьи, которые застелили расшитыми тканями. Тут явно пытались на кого-то произвести впечатление, потому что бронзовых светильников стало еще больше, чем раньше, как и разодетых в длинные цветные платья слуг, неподвижно стоявших вдоль стен.
Приам, как и всегда, сидел в своем огромном резном кресле, с подлокотниками в виде лежащих львов, а вокруг него устроились сыновья и зятья, числом под десять человек. Я знал многих из них. Гектор — по правую руку от трона, Парис, Деифоб, Полит, Ликаон, Полидор, совсем еще мальчишка, Троил, Гелен, тот самый, что гадает по полету птиц и бараньему ливеру. Свояк Приама и по совместительству здешний премьер-министр Антенор сидит тут же, слева от царя. И он тоже разглядывает меня так, словно я какое-то привидение. Позади меня разместилась вся троянская знать и богатые купцы. Те, кто называются тут лучшими людьми.
А вот я сам во все глаза разглядывал гостей, из-за которых и собралась столь представительная компания. Трое иноземцев выделялись более спокойным стилем одежды и отсутствием серег, которые в Вилусе мужчины порой носили, переняв обычаи хеттов. Данайцы одеты в белоснежные хитоны с пурпурной отделкой и сандалии, а из украшений имели лишь ожерелья на шеях, браслеты и золоченые рукояти кинжалов. Я помахал Менелаю, который в ответ только выпучил глаза, а потом внимательно уставился на двух его товарищей. Кто-то из них Одиссей, а второй Паламед, мелкий царек с острова Эвбея. Наверное, вот этот, слева.
Ахейцы с Эвбеи смуглые и черноволосые, с крупными носами, в отличие от более светлых и темно-русых ионийцев. Паламед — большого ума мужчина, как писали античные авторы. Это он мобилизовал на войну Одиссея, бросив под копыта быков его маленького сына. Одиссей, как это вошло в моду позже, косил от армии, притворяясь сумасшедшим. А ведь Паламед еще и буквы придумал, и цифры, и календарь, и даже игру в кости. И да! Деньги тоже придумал он. Лютейшее вранье, в общем. Денег здесь нет и в помине, а я все никак не устраню это небольшое неудобство. Впрочем, совершенно не факт, что мне удастся навязать широкой общественности клейменые слитки драгметаллов в качестве заменителя зерна и меди. Насколько я знаю, золото есть нельзя, и этот прискорбный факт известен всей Ойкумене, регулярно страдающей от голода.
Одиссей оказался мужиком немного за тридцать, с грубоватым обветренным лицом и вьющимися русыми волосами, спадающими на плечи небрежными локонами. Он сидит расслабленно, но это впечатление обманчиво. Царь Итаки, Закинфа, Кефалинии и куска западного побережья Эпира бросает по сторонам короткие изучающие взгляды, пытаясь составить мнение о людях, что его окружали. Он и меня осмотрел, но сделал это исподволь, так, чтобы я не обратил на это внимание.
— Говори, гость! — произнес Антенор, который встал и горделиво выпятил грудь.
Царь Париама до личного общения сегодня решил не снисходить. По всему видно, что он хочет выжать из этой ситуации максимум, и унизит просителей при всем честном народе. Царь скользнул по мне любопытным взглядом и старательно спрятал свой интерес, сделав вид, что зевнул. Опыт не пропить, черт возьми! Сколько лет правит старик. Только вот под конец жизни облажался по полной, да еще и упорствует в своей ошибке.
— … Я требую, чтобы моя жена была возвращена домой с подобающими извинениями, — закончил свою речь Менелай. — Мое имущество и мои рабы тоже должны быть возвращены. А если кто-то из них за это время умер, то это надлежит компенсировать таким же человеком, сходного возраста и умений. И пусть присутствующий здесь Парис, иначе именуемый Александром, выплатит виру за оскорбление, что нанес моему дому.
— Мы услышали тебя, басилей Менелай, — произнес Антенор. — Кто хочет высказаться, достойные мужи?
— Не стоит отдавать то, что уже взяли, — раздался густой бас Гектора. — Увезти чужую жену из дома ее мужа — не самый лучший поступок, но не данайцам поучать нас. От их разбоя на море продыху нет. Скажи, Паламед, а не твой ли остров Эвбея — крупнейший рынок рабов на всем Великом море? Где вы их берете, расскажешь? Не вы ли отнимаете жен у мужей, а дочерей у родителей? А ты, Одиссей! Ты пахарь моря, как и Лаэрт, твой отец. Как вообще можно проплыть мимо Итаки и Закинфа и не быть ограбленным? Вы живете одним лишь морским промыслом, ведь на ваших скалах даже козам не найти пропитания. И не данайцам обвинять кого-то в краже, особенно когда и кражи-то никакой не было. Хеленэ по собственой воле ушла из дома и избрала другого своим мужем. Я вот что скажу, достойнейшие! Вернуть Хеленэ, да еще и виру выплатить — позор. Ведь мы не совершали того, чего надо стыдиться. Пусть стыдится тот, от кого сбежала собственная жена, бросив наследие предков.
