Женщина отстала от него. Он внимательно всматривался в каждое лицо и каждую улицу, шел обходными путями, проложив новый маршрут до дома, — сделал все, чтобы женщина с безумными глазами, эта плюющаяся птичка, не смогла его найти. Но сомнение не покидало его. Оно его мучило. А что, если птичка знала, где он живет, и была способна не только плеваться, а вдруг в следующий раз он встретит ее в парке, или на тротуаре, или напротив дома, или в длинной очереди за продуктами, а если это его соседка, которая плюнет ему не в ноги, а прямо в лицо, а если не плюнет в лицо, так выстрелит в голову?
Отец дернул дверь. Руки тряслись. Он не мог найти ключи.
Ему открыл Калеб, услышав стук.
— Повсюду враги, — сказал папа, переступив спасительный порог дома. — Невоспитанные хамы.
Калеб пожал плечами и спросил:
— Купил печенья?
Вопрос прозвучал безобидно, но у отца начала зудеть рука.
— Это все, что ты можешь сказать, п-птенчик? — Ладно. Не очень-то и хотелось.
Калеб вовремя ретировался. Отец прошел в середину гостиной и сбросил шлепанцы. Слюна, уже начинавшая подсыхать, еще блестела на большом пальце.
— Где Касандра? — спросил отец.
— У себя в комнате, — ответил Калеб.
Эта птичка — обожательница мостов была вне его досягаемости. Отец не горел желанием подниматься по лестнице, тем более что у него болела поясница. Ему совсем не хотелось выслушивать крики и стенания Какасандры. Чертова сучка. Он взглянул на Калеба и прикинул. Кто-то должен заплатить за этот плевок. Будь то незнакомая женщина с улицы или эти долбаные птенчики, плоть от его плоти, любители печенья.
Решительным шагом он приблизился к Калебу. — Подойди сюда, — прошептал он ему, но сын отступил:
— Мет.
— Я сказал, подойди ко мне сейчас же. Это приказ.
Папа шел, не смотря под ноги.
Прямо в центре гостиной сидела Калия со своими мелками, карандашами и кисточками.
Отец споткнулся о девочку и пролил акварельную краску на рисунки с бабочками монарх. Но самое страшное было не это — одной ногой, по несчастливому совпадению, той самой, на которую попал плевок, он наступил на остро заточенный карандаш.
Он почти не испытал боли, но этого оказалось достаточно.
Этого оказалось достаточно, чтобы схватить Калию за волосы и закричать ей в ухо:
— Чертова птичка! Пой или я сломаю тебе клюв!
И девочка запела, так, как умела, — протяжно завыла. Отец еще сильнее потянул ее за волосы — казалось, он вот-вот вырвет их.
— Карандаши по всему дому, сука! Да я засуну твою голову в унитаз и насру прямо сверху!
И снова:
— Чертова птичка, чертова птичка!
Калеб попятился и споткнулся о ступеньку лестницы. Он хотел подняться к себе и запереть дверь, забыть обо всем, что увидел, но завывания Калии походили на что угодно, только не на пение птички. Эта маленькая молчаливая девочка, всегда безучастная к внешнему миру, казалась куклой, которая сломается через мгновение. Вдруг отовсюду раздались новые крики: его, Касандры, чьи-то еще, они сливались с воем девочки с рисунками, девочки с бабочками. Было бы очень кстати, если бы в этот момент Калия заговорила, как предсказывала мать, или если бы бабочки вдруг поднялись с ее рисунков и спасли свою создательницу, взметнулись бы апокалиптическим облаком и накрыли отца, пусть бы это были бабочки-пираньи, которые разорвали бы его на куски и обглодали все его кости; если бы только Бог завладел голосом Калии и провозгласил смерть отца, всемирный потоп, вселенский мор, последний час, пробивший для всех нас. Это чудо вызволило бы Калию из рук отца, но такие вещи невозможны ни в книгах, ни в реальной жизни. Приходится признать, что все бабочки остались на бумаге, ненастоящие и плоские, Господь, как и Калия, остался нем, несмотря на то что вой, этот мертвый язык, к сожалению, понятен всем нам.
Обезьяньи зады. Муравьиные усики. Паучьи глаза. Волоски на слоновьем хоботе. Фрактальный узор на бабочкиных крыльях.
В черепе, в той смертельной долине, где зарождаются мысли и волосы, возникает ужасное жжение. Череп — слабое и священное вместилище. Кто оскверняет урну, где покоится и рисует Калия, кто нарушает тишину кладбища? Ее реакция объяснима — это животный сигнал, закон природы: чем сильнее боль, тем громче крик, который затем превратится в завывание, стоит только подождать, когда терзающая череп рука потянет еще сильнее.
Больно так же, как когда приводят в порядок волосы, пытаются причесать. Поправка: та боль другая, неприятное ощущение, будто жалят череп, щетинкам расчески не позволено трогать священное вместилище Калии, но эта ненависть, по крайней мере, не висит в воздухе, от нее не исходит за пах гари и не хочется кричать.
Обезьяньи зады. Муравьиные усики. Паучьи глаза. Волоски на слоновьем хоботе. Фрактальны Узор на бабочкиных крыльях.
