Затем пророчество продолжило бы сбываться. Облако бабочек подняло бы нас в воздух, как сонм архангелов с разноцветными крыльями. Возможно, именно в тот момент смерть заглянула бы нам в глаза, смерть в виде большой жирной бабочки вынесла бы свой вердикт, потому что по логике человечества хорошим суждено вознестись, а злым пасть наземь, или что-то в этом роде, что-то очень банальное, но простое и поэтичное. Короче, мы бы все умерли. Почти как в шекспировской трагедии: о, благодетельная бабочка, вот твой стручок. Я уже сочиняла свои последние слова и даже приготовилась бросить пару тоскующих взглядов в ту сторону, где, совсем рядом, томилась без меня моя недвижимая возлюбленная.
Но не стоило ожидать так многого. Известно, что сны никогда не сбываются, так же как семейные предания или мифы о коллективной смерти, которые мать вбивала нам в голову с первых дней нашей жизни. Бабочки остались рисунками на листках бумаги, Калия продолжила завывать, а если что и пролетело у нас над головами, так это мухи. Все знают: они правят этой страной. Разве могло случиться по-другому?
Все были разочарованы. Это ясно.
Вот так вот. Утро воя закончилось так же внезапно, как и началось. Отец отпустил Калию, вернее, ее волосы, сжимая прядь в кулаке, словно трофей. Вырванный локон в его руке смотрелся странно, потому что девочка снова уселась на полу, взяла белый лист бумаги, доползла до ближайшего карандаша и принялась рисовать как ни в чем не бывало.
Отцу больше не нужно было ничего говорить. Я вернулась в свою комнату, улеглась в постель и закрыла глаза. Попробовала представить себе мою возлюбленную. Скользнула руками вниз и попыталась уловить запах ржавчины на своей коже, этот уже исчезающий аромат. И чувствовала только себя, героиню, малозначительную жертву трагедии, которая пахнет уже только самой собой, обыкновенной Касандрой, ни живой, ни мертвой, у которой не было сестры, говорящей голосом Бога, не было бабочек, не было возможности куда-либо деться.
Все знают, что Калия отличалась от других детей. И ее превращение в героиню истории не могло быть простым и ясным.
Вот как это произошло.
Утро воя постепенно стиралось из моей памяти. Калия продолжала рисовать каждый день, погруженная в совершенствование мастерства. Все как всегда. Калия оставалась нашим маленьким гением, сидящим на полу со своими красками, мелками и карандашами, хоть уже и лишенным магии и Божественного ореола. Так вот. Обычно я не обращала внимания на сестру. Она просто существовала. И всё. Временами она смотрела на нас с ненавистью или равнодушием — скорее с равнодушием, по крайней мере так казалось. Белые, нетронутые листы бумаги были ее раем и в то же время первозданной тюрьмой, из которой Калия не могла или не хотела сбежать. В тот день я заглянула ей через плечо. На самом деле мне хотелось узнать, осталось ли в том месте, откуда отец вырвал клок волос, плешь, похожая на тонзуру священника или на какой-нибудь другой след от священного ритуала. Я приблизилась к сестре из любопытства. Ее голова выглядела как обычно. И тогда я решила посмотреть на рисунки Калии, на ее красивых бабочек монарх. Теперь, после того как она перестала быть чудом или провозвестницей Божьей воли, я могла бы стащить у нее несколько рисунков, которые ей так хорошо удавались. Своей яркостью эти бабочки скрасили бы мрак моей комнаты и одинокий запах моей плоти.
— Дай-ка посмотреть, Калия… — сказала я. Нелепая привычка настаивать на разговоре с тем, у кого нет желания отвечать. Но что поделаешь — таковы правила хорошего тона.
Тут-то я и увидела ее рисунки.
Там не было бабочек. Вот так.
Ни обезьяньих задов с раздутыми венами, ни слонов, ни пауков.
Невероятно реалистичное изображение. Даже реалистичнее, чем раньше.
На листах бумаги сидели мухи. Вот так. И как будто бы шевелились. Калия обвела их крылья, лапки с присосками и наконец подняла глаза.
Она посмотрела на меня и не проронила ни слова. Да это было и не нужно: комнату постепенно наполнял другой звук, исходящий от листа бумаги, покрытого нарисованными мухами.
Жужжание мух. Одна из них, которую Калия только закончила рисовать, отряхнула краску с крылышек и взлетела.
Все сели за стол. Еда выглядела отвратительно. Ее приготовил отец. Он никогда раньше не готовил, но теперь был главным и определял, будет ли еда и какие порции заслуживает каждый из членов семьи в зависимости от его поведения за день.
— Нам нужно экономить. Бедность помогает выработать терпеливость, — прошептал он перед пустой тарелкой, — и это хорошая подготовка к жизни.
Еда лежала только на маминой тарелке — какой-то овощ подозрительного вида, но мать поспешила съесть его без ропота и жалоб.
Никто не думал о вкусе предлагаемой еды — голод сводил с ума. От зрелища того, как мать открывает и закрывает рот, поглощая бесформенный овощ, сводило желудок. Вот уже второй день Касандра, Калеб и Калия не получали ни крошки.
Калия потихоньку ела свои мелки. Ее рот в последнее время был выпачкан краской.
