Но не лежала душа. Не просила веселья.
Как-то там Скуратов? Добрался, поди. Что там в келье сейчас? Колычевский род упрям, строптив, дерзок. Одна надежда — умеет Григорий с людьми управляться. Филипп, хоть и чернец, бывший митрополит, а все же из человечьего мяса.
В конце концов Иван прогнал всех. До возвращения Малюты приказал не тревожить.
Опустился перед походным складнем. Требовательно глядя на грустные лики, свистящим шепотом принялся молиться.
Отбив поклоны до привычного онемения лба, краем глаза заметил, что прокрался в его шатер кривляющийся бес, чернотелый и безобразный. Встал сбоку и взялся приплясывать, передразнивать. Иван кланяется, и бес гнет кривую спину, выгибается, словно кошка. Креститься начинает Иван, сразу же бес машет тонкой лапой перед своей мордой.
— Боже! Будь милостив ко мне, грешному! — в страхе воскликнул царь и вскочил, не выдержав бесовских насмешек.
Пусто было в шатре. Лишь огромная и нелепая тень на стене.
Малюта вернулся поздно утром, один.
Взглянул в больные глаза государя и помотал головой.
Сердце Ивана зашлось в мертвящей судороге.
— У-у-у-у-у-у! — завыл, обхватил голову, закачался над костерком.
Тотчас и длинная, уродливая тень взялась за свою верхушку, принялась скоморошничать.
Сжал государь виски изо всех сил, точно боясь, что не выдержат они напора ударившей в них крови — лопнет голова, разлетится, как от пищальной пули.
Скуратов безмолвно стоял перед ним.
Иван резко опустил руки и выскочил из шатра, сам не свой. Гнев, охвативший при известии об упрямстве Филипки, звенел по всему телу. От ярости сводило пальцы, дергало шею, сдавливало грудь. Иван потянул ноздрями морозный воздух, пытаясь охладить кипящее нутро.
Метель унялась.
Курился прозрачный дымок над палатками воинов. У костров тянули руки к огню хмурые часовые. В длинный полукруг выстроены сани с возками. За ними — спины лошадей, как холмистое поле. Дальше, вдоль белого языка реки, виднелись разбросанные в беспорядке крестьянские избы. Темнел прогалистый лес. За ним, совсем близко — ненавистная Тверь.
Трубили сбор. Опричники спешно забрасывали седла на коней, крепили подпруги, цепляли на себя сабельные перевязи, разбирали пики. Никто не сомневался в уже готовом слететь с царских губ приказе. Обозные вскидывали хомуты, расцепляли оглобли, суетились возле саней и незлобиво переругивались.
Над просекой, встревоженно и сердито крича, кружили вороны.
Богдан Бельский подвел к государю коня. Вороной аргамак почуял хозяина — дробно переступил, фыркнул паром. Сверкнув темным глазом, вскинул косматую голову. Тонко и коротко заржал.
Бельский припал на колено, согнулся, подставляя спину. Иван задрал ногу, с помощью подоспевшего Малюты с трудом влез в седло. Осмотрелся с высоты коня. Взор его зацепился за маковку деревянной церкви.
— Жечь! Жечь окрест! — закричал Иван, ткнув рукавицей в сторону деревни. — Дотла!
Егорка Жигулин бросился к одной из повозок, скинул отяжелевшую от снега рогожу. Из-под тюков с припасами вытащил охапку пакли. Опричники подбегали, вырывали клоки. Обматывали паклей сучья и совали их в костры.
Вскоре черные, страшные всадники помчались к деревне, колотя копытами снег.
— Гойда! Гойда!
— Смерть царевым врагам!
Отряды опричников — полторы тысячи грозных царских слуг на конях — растеклись по округе, со свистом и гиканьем врываясь в обомлевшие от ужаса деревни и села.
Соломенные крыши вспыхивали одна за другой. Снег на них шипел и плавился. Занимались бревенчатые стены. Поднимался треск, валил дым, летели искры, раздавались крики людей и рев скотины.
Опричники крутились на конях возле домов. Любого, кто выскакивал, спасаясь от огня, на месте рубили саблями и топтали лошадьми.
Основное войско спешно собиралось, подтягивалось, готовилось к выступлению. Царь в сопровождении Малюты, Грязного и Богдана Бельского выехал перед своими людьми.
— Братия! — выкрикнул царь, привстав на стременах. — Исполним же волю Божью усердно, как встарь ее исполняли честные люди!
— Исполним! — ухнул над лесом возглас тысяч глоток.
Громкое карканье вторило им сверху. Темными крестами вороны чертили небо.
Глаза царя, красные после бессонной ночи, лихорадочно блестели.
— Вспомним, что говорит в своей книге Исус Навин о грехе Ахана из колена Иудина! Встали иудеи под стены иерихонские. Господь сказал им: город под заклятием, берегитесь, чтобы самим не подвергнуться, если возьмете что-нибудь из заклятого! Не наведите беды на стан сыновей Израилевых! Сказал Господь: все серебро и золото, сосуды медные и железные да будут святынею Ему! Но сыны Израилевы преступили. Ахан, сын Хармия, взял из заклятого. И случилось великое поражение Израилю. Побили их люди Гайские, едва не истребили всех. Исус Навин упал, разодрал одежды свои, вопрошая: почему, Господи?!
Иван, увлекшись собственной речью, воздел руки и запрокинул голову к серому небу. Конь под ним стоял, не шелохнувшись, лишь подрагивали острые уши.
Воинство, восседая на конях, смиренно внимало. Некоторые тоже взглянули вверх, но ничего, кроме кружащих беспокойных ворон, не углядели.
