— Получил ответ Исус! Был ему знак! — пылко воскликнул Иван. — Сказал ему Господь: встань, для чего упал на свое лицо? Согрешил Израиль, и преступили они завет Мой. Взяли из заклятого и украли, утаили, положили между своими вещами. За то сыны Израилевы не могли устоять перед врагами. Не буду более с вами, если не истребите из среды вашей заклятого! Истребите его!
Услышав знакомый призыв, опричники принялись ухмыляться и перемигиваться.
Иван, охваченный жаром, звенел голосом, будто колокол:
— Ахан испугался, признался, что это он согрешил и взял. Сказал: спрятано в земле среди шатра моего, и серебро под ним. Исус послал людей, и нашли они спрятанное. Тогда взяли Ахана, и серебро, одежду, золото взяли, и сыновей с дочерьми его схватили, и волов с ослами да овцами, и шатер, и все, что было у него, забрали. Сказал ему Исус Навин — за то, что ты навел на нас беду, Господь в день сей наводит беду на тебя! И побили все израильтяне Ахана камнями, и сожгли все взятое у него огнем. Смешали их прах с пеплом от истребленных вещей и наметали сверху груду камней!
Иван перевел дух. Лоб его, несмотря на мороз, взмок под шапкой.
— Нечестивая Тверь перед вами! — крикнул царь. — Полная изменников и врагов! Собаки литовские, в плен взятые, живут среди тверских припеваючи, ни в чем горя не ведают. Да из русских найдется немало, кто породнился с поганцами этими! А за монастырскими стенами попрятались окаянные чернецы, взявшие не им надлежащее, но православному государю! Хитрят, выжидают — выгоды ищут не в своей земле, а средь латинян еретичных!
Войско зашумело:
— Веди нас, государь!
— Нет пощады таким!
— Смерть собакам!
— Разорить гадючьи гнезда!
— В землю втопчем!
— Дай исполнить волю твою, государь!
Раздалось конское ржание. Застоявшиеся вороные в нетерпении грызли удила, вставали на дыбы.
Сжимая поводья, Иван проехался перед войском, вглядываясь в лица. Остановился и медленно поднял руку. Замер, будто в раздумье. Махнул в сторону Твери и, скривив губы, обронил лишь одно слово:
— Обладайте!
Опричники восторженно взревели:
— Гойда!
Во главе с самим царем войско тронулось к неширокой, промерзшей до дна речке Тьмаке.
Подрагивали в воздухе острия пик. Клубился пар от дыхания лошадей и людей.
Красавец Тимоха Багаев покосился на государя. Разгладил усы, набрал в широкую грудь сухого морозного воздуха и загорланил, не жалея голоса:
— Хороша наша деревня, только улица грязна!
Опричники с готовностью подхватили грубыми голосами:
— Хо-хо! Охо-хо! Только улица грязна!
Заметив на себе благосклонный взгляд царя, Тимофей приосанился и молодцевато продолжил:
— Хороши наши ребята, только славушка худа!
— Хо-хо, охо-хо! Только славушка худа! — согласился с запевалой опричный хор.
Над растянутым на несколько верст войском колыхалась разудалая, ничего доброго не обещавшая песня.
Длинная черная змея извивалась, тянулась вдоль берега. По обеим сторонам от ползущей на Тверь беды рыскали тут и там, словно волчьи стаи, отряды всадников с факелами.
Полыхали деревни, желто-розовым заревом украсилось холодное небо.
Один из летящих по тверской земле отрядов возглавлял усатый немец — тот самый, что наведывался к государю ночью в шатер. Генрих фон Штаден, по кличке Генка Жаден, азартно выкрикивал боевой опричный клич и мчался через заснеженное поле к перелеску. За сплетением голых ветвей виднелись золоченые кресты.. Верный признак богатого села — своя церковь. Да еще с колокольней.
«Жечь просто так… Глупость какая!» — вцепившись в поводья, Генрих оглянулся. Чуть позади мчался верный слуга Тешата, круглолицый малый с короткой бородой и огромными кулаками. В руке Тешаты трепыхал огнем факел, вытягивая рваные языки по ветру. Лицо слуги искажалось радостным криком. За Тешатой держался, стараясь не отстать, десяток подручных, кто с саблей, кто с топором или тоже с факелом.
