Неделю спустя состоялось наше первое с Уиллом свидание, совершенно не похожее на все предыдущие – обычно мои первые неуклюжие встречи проходили в шумных переполненных пабах, за пивом и чипсами. Уилл забронировал столик на двоих в ресторанчике в Сохо, где подавали тапас. Я надела каблуки.
– А чем бы ты хотела заниматься вместо этого? – спросил он, когда я призналась, что мне надоело работать на телевидении.
– Не знаю, – сказала я. – Наверное, чем-то более постоянным. Бывает, работаешь над какой-нибудь программой месяцами, и вот она наконец выходит, а через шестьдесят минут все кончено. Плюс жесткая субординация, подковерные интриги… Бесит!
В начале весны я поехала в Манчестер, чтобы взглянуть на холостяцкую берлогу Уилла. Добротная мебель из массива сосны, неоновые авангардные рисунки в белых рамах – рассматривая интерьер, я невольно прикидывала, смогу ли здесь жить. Уилл досадовал, что все его друзья, как назло, сейчас не в городе, иначе он бы непременно нас познакомил, – мол, они давно об этом мечтают. Несколько недель спустя он внезапно предложил присоединиться к нему в Венеции – с ума сойти, в Венеции! – после окончания медицинской конференции, которая должна была состояться там на днях. Мы пили горячий шоколад в старинном кафе эпохи барокко на площади Святого Марка, и, задрав головы, разглядывали потолочные фрески с изображениями херувимов и святых покровителей, пока у нас не разболелись шеи.
Он постоянно засыпал меня признаниями – весьма экзальтированными («Ты знаешь, что я от тебя без ума?»), но никогда не слащавыми. Я же, хотя и испытывала к нему то же самое, старалась не выдавать своих чувств. Попридержи коней, говорила я себе. Еще не время.
И вот однажды вечером, через пять месяцев свиданий, изрядно захмелев от неприличного количества пива, выпитого в дорогущем пабе, я произнесла фразу, которая недвусмысленно выражала мои намерения. По крайней мере, мне так казалось.
– Было бы здорово жить с тобой в одном городе, – выпалила я.
На секунду на другом конце трубки повисло молчание. А потом Уилл стал рассказывать о своем последнем пациенте, за которого очень переживал. И как у него отлегло от сердца, когда тот очнулся после наркоза. Я даже начала сомневаться, что произнесла эпохальную фразу вслух.
– На следующих выходных прилетает моя сестра Джесс, – обмолвилась я спустя неделю. – Она живет в Нью-Йорке и почти не бывает на родине… Она хотела бы с тобой познакомиться.
– Я бы тоже хотел с ней познакомиться, – произнес Уилл каким-то вялым, бесцветным голосом.
– У тебя точно все в порядке? – забеспокоилась я.
– Все хорошо. Просто устал. Типичный уставший врач после работы. Классика жанра!
На другой день выяснилось, что его график дежурств неожиданно поменялся, и он не сможет приехать в Лондон.
– По-моему, он просто морочит тебе голову, – заявила Джесс, узнав, что Уилл не появится.
– В смысле? Хочешь сказать, он соврал насчет графика? Или сам его изменил?
– И то и другое вполне вероятно.
– С чего ты взяла?
– Ладно, забудь. Так, значит, у вас с Уиллом все хорошо?
– Ну конечно! Все замечательно –
– Я рада.
Но еще через неделю, когда мы с Уиллом болтали по телефону, что-то неуловимо изменилось. Рассказывая, как прошел день, я с удивлением заметила в собственном голосе незнакомые нотки фальшивой веселости. И мне это совсем не понравилось.
– Хватит себя накручивать! – сказала Мира тем же вечером, раскладывая покупки.
Огромная банка протеинового порошка размером с ведро с гулким стуком приземлилась на стол. Для Пита. Он у нас практически поселился.
– Не может же Уилл вечно сыпать восторженными комплиментами! – продолжала Мира. – Никто бы не смог.
На тех выходных, в полугодовщину наших отношений, Уилл не позвонил. Я все ждала, ждала… По сто раз на дню проверяла, не стоит ли телефон на беззвучном режиме. Снова и снова листала наш чат: его восхитительные первые сообщения, планы совместных поездок, брони авиабилетов, бесконечные «скучаю». А в недавней переписке – ни планов, ни бьющихся сердечек, ни влюбленных смайликов. Да и число поцелуев в подписи, прежде исчислявшихся десятками «х», стремительно уменьшалось: шесть, пять, четыре, три, два… Пока не остался один-единственный, хотя и набранный в верхнем регистре «Х».
– Это пройдет, – сказала Мира несколько недель спустя, когда стадии отрицания и гнева остались позади, уступив место тихой депрессии. – Вот увидишь, через три года ты даже имени его не вспомнишь!
Но забыть уже точно не получится. Ни его имя, ни серые глаза, ни заразительный смех, ни тепло его рук. Потому что, вынырнув наконец из трясины, вдохнув полной грудью и осознав, какое число на календаре, я поняла, что месячные так и не пришли.
Была и еще одна, гораздо более веская причина помнить Уилла. Я и правда редко открываюсь другим людям. А он сумел проникнуть мне в душу, сорвав с петель наглухо закрытую дверь.
