Мира, Пит, двое его друзей и я передавали Беатрис друг другу, словно посылку или подарок, и каждый обещал вести и направлять ее по жизни. Я как будто слышала мысли собравшихся: «Оставь в покое бедного ребенка! Чему ты его научишь? Пользоваться приложением для знакомств? Заказывать еду навынос?» Переминаясь с ноги на ногу, я произнесла заученные фразы и, как только ритуал окончился, метнулась к бару.
На следующее утро, сидя в автобусе, который со скрипом тащился вдоль одинаковых эдвардианских[28] домов из красного кирпича – улица за улицей, улица за улицей, – я думала, каким величественным, напыщенным и громким показался мне Лондон, когда я переехала сюда ради учебы в университете. Теперь он скорее напоминал образцово-показательную деревушку, куда мама возила меня на мой шестой день рождения; лабиринт из дорог, обсаженных деревьями, похожими на соцветия брокколи. Дорог, где царило безмолвие, лишь изредка прерываемое криками дроздов да чириканьем воробьев. Словно все вокруг погрузились в летаргический сон.
Во время посадки на поезд до родительской фермы случилось нечто необъяснимое. Я вдруг почувствовала какое-то натяжение, будто горловина свитера попала в застежку цепочки. Прислонясь головой к стеклу, за которым проносились игрушечные лондонские пейзажи, я закрыла глаза и стала думать о Беатрис. Казалось, меня привязали к ней бесконечной красной лентой. Клянусь, я видела из окна поезда, как она все разматывается и разматывается позади.
Мама встретила меня на станции и повезла по узким, до боли знакомым проселочным дорогам.
– Лучшее время года! – сказала она.
Кивнув, я опустила стекло и с наслаждением вдыхала густые ароматы полевых цветов, крапивы и навоза.
Мама постарела. Пока я жила в Нью-Йорке, она была для меня фотографией в деревянной рамке на прикроватном столике, сделанной еще десять лет назад на свадьбе Ребекки. В малиновом костюме и шляпке-таблетке того же цвета, мама стояла у свадебного шатра, украшенного флагами, и выглядела совершенно неуместно – словно изрядно располневшая Джеки Онассис, заблудившаяся в английской глуши. Однако глаза ее сияли, как никогда прежде. Не только из-за Ребеккиной свадьбы; но и потому, что Джесс все-таки прилетела, хотя никто на это особо не надеялся.
Джесс заключила меня в объятия, ощупав чуть ли не с ног до головы.
– Поверить не могу, что ты уже так выросла, малышка! – В типично английских словах явно слышался американский акцент.
Затем Джесс, опустив голову, подошла к маме, и та ее обняла. Казалось, отношения налаживаются.
– Мам, у тебя совсем изможденный вид, – сказала я.
Пожав плечами, она сослалась на горячий сезон на ферме, мол, дел сейчас по горло – коровы и овцы как раз дают приплод. Ее волосы были небрежно забраны в низкий пучок; вдоль пробора белела полоска отросших на дюйм седых корней. Землистого цвета кожа туго обтягивала скулы.
– Не понимаю, почему вы с папой не наймете помощников. У тебя точно все в порядке со здоровьем?
– Ну конечно! – заверила она. – Просто мы с тобой уже три года не виделись. И теперь я кажусь тебе
– Жаль, что ты никак не установишь скайп, – вздохнула я. – Потрясающая штука! Как будто находишься с собеседником в одной комнате!
– Ты же знаешь, Стиви, наш интернет для этого слабоват, – как и мои компьютерные навыки. И потом, мне не очень-то хочется светить лицом на весь мир. Телефон все-таки привычнее.
Мы въехали во двор; перепуганные куры с недовольным кудахтаньем бросились врассыпную.
– Вот мы и дома, – объявила мама, заглушив мотор. – Небось скажешь, что и дом уже не тот?
Я оглядела ржавую технику и мешки с кормом, сложенные друг на друга, как подушки.
– Нет, он ничуточки не изменился. Папа еще не пришел?
– Доит коров. Я завернула ему утром пару бутербродов. Пообедаешь?
– С удовольствием!
Я села за стол и перевела взгляд на посудный шкаф из массива сосны. Там стояла прислоненная к банке с макаронами фотография, которую я присылала родителям: мы с Джесс «касаемся» указательными пальцами верхушки «Эмпайр-стейт-билдинг». Шутливая оптическая иллюзия. У меня мелькнуло подозрение, что мама только утром вынула ее из ящика, поскольку все остальные фотографии в доме были детскими снимками Джесс и Ребекки. Будто сразу после моего рождения фотоаппарат вдруг вышел из строя.
На обед были бутерброды с сыром и купленный в супермаркете традиционный «пастуший пирог» со свининой.
– Ну, расскажи, как прошла церемония имянаречения Беатрис?
– Прекрасно, – ответила я, жуя пирог. – Куча старых знакомых. Уйма новых младенцев. А Беатрис…
– Что Беатрис?
– Просто чудо! Жаль, что я не могу видеться с ней постоянно.
– Возможно, когда-нибудь так и будет.
– Вряд ли Мира и Пит переедут в Нью-Йорк в обозримом будущем.
– А что, если ты вернешься сюда? Мне бы очень этого хотелось.
– Поживем – увидим.
Мы ненадолго замолчали, сосредоточившись на еде.
– Мам, а ты можешь представить меня с ребенком? – спросила я, проглотив последний кусок.
– С твоим собственным? Стиви, я и не думала, что ты…
– Что я этого хочу?
