Когда морок первых двенадцати недель рассеялся, я вдруг ощутила небывалый прилив сил. Возможно, выделяемый плацентой прогестерон стимулировал и мои нейронные связи, потому что я стала работать гораздо эффективнее, чем когда-либо: в два раза быстрее давала оценку идеям дизайнеров и маркетологов, по щелчку пальцев решала вопросы с наращиванием базы клиентов и инфлюенсеров.
Но всякий раз, приезжая в лондонский офис (его визиты заметно участились), Лекс продолжал упорно пялиться на мой живот, и даже во время видеоконференций смотрел в нижнюю часть экрана, словно пытаясь там что-то разглядеть. Все наши планерки начиналась теперь одинаково: «Стиви, как твое самочувствие?» – спрашивал Лекс. Как будто я получила смертельный диагноз, а не долгожданного ребенка! Этот вопрос всегда меня удивлял, поскольку на работе я обычно забывала, что беременна. Потому что была слишком занята. Однако после его слов вспоминала и помнила еще долго. Думаю, на это и был расчет.
Естественно, его отношение повлияло на мои к нему чувства. Как говорится, нет худа без добра. Он больше не казался притягательным, неотразимым, загадочным. Он вызывал отвращение. Невозможно было уважать мужчину, который считал мою беременность досадной, неподвластной ему помехой и не мог представить во главе компании женщину с ребенком. А что касается физического влечения…
Фонарик, что мигал обманчивым светом, передавая невнятные сигналы морзянки и мешая другим отношениям, внезапно погас.
После одной из таких видеоконференций я вдруг ринулась в туалет, торопливо подняла сиденье –
– Возможно, в его окружении никогда не было беременных, – предположила Ребекка, которая зашла ко мне однажды в субботу после обеда, с трудом втащив по ступенькам туго набитый мусорный мешок. – Наверное, он думает, что таким образом проявляет заботу. – Не дождавшись от меня никакой реакции, она добавила чуть громче: – Стиви?
– Извини. Я почти закончила.
Она подошла и захлопнула мой ноутбук.
– Ребекка!
– Иногда нужно делать перерыв, – сказала она. – Сколько можно работать? Это вредит ребенку, да и тебе тоже. Честное слово, вы с Джесс настоящие трудоголики.
– Не думаю, что внесение изменений в таблицу убило хоть одного ребенка. Или его мать.
– Сколько ты планируешь сидеть в декрете?
– Вообще-то я не обязана отвечать на такие вопросы.
– Глупости! Я ведь твоя сестра, а не начальник.
– Ладно, шучу. По правде говоря, не знаю. Может, полгода? Смотря, как долго Лекс согласится платить.
– Он еще не сказал?
– Пока нет. Скорее всего, это будет минимально возможный срок в рамках трудового законодательства.
– Серьезно? Но ведь ты проработала у него лет пять, не меньше!
– Почти шесть. Мне кажется, он расценивает мою беременность как предательство.
– Интересно. – Она поправила сползшие с переносицы очки в черепаховой оправе и осуждающе покачала головой; ее темные с проседью волосы колыхнулись из стороны в сторону. – А как, по его мнению, он сам появился на свет? Между прочим, из детей могут вырасти потенциальные новые члены клуба.
– Уверена, ему это и в голову не приходило.
– И все-таки Лекс дал тебе средства к существованию. Доверил руководство офисом.
– Дал мне средства к существованию? – переспросила я.
– Ну, он же дал тебе прекрасную работу…
– Тебя послушать, так Лекс сделал мне какой-то
– Ты ведь любила эту работу.
– По большей части да. Зато и пахала как проклятая. Если бы не я, клуб не стал бы таким, каким стал.
Ребекка просто завидует. Завидует моей независимости, успеху, собственной квартире. Поэтому ее так и подмывает приписать мои достижения кому-то другому.
– Ладно, Стиви, тебе видней, – говорит она, уперев руки в бока и наверняка обдумывая, как бы меня уесть. – А хочешь совет? – Ее советы, всегда предваряемые этим риторическим вопросом, заметно участились и стали еще беспардоннее с тех пор, как я рассказала ей о беременности. –
