Тише полностью

– А что насчет работы? Какие планы?

Джесс всегда стремилась улучшить свои позиции, подняться еще выше, поближе к солнцу. Как она отреагирует, когда узнает, что у меня совсем другие приоритеты?

– Дела идут в гору, – ответила я. – Лекс ищет новые площадки. Так что компания растет, а вместе с ней и мои полномочия.

– Это же здорово!

Когда принесли еду, мы сели прямо на пол, скрестив ноги по-турецки, и я разложила лапшу по тарелками.

– Твоя очередь выбирать музыку! – сказала я, кивнув на айпод. По странному совпадению, Джесс включила песню, которая играла на вчерашней тусовке.

– Как вчера повеселились?

– Отлично! – сказала я.

Мы с друзьями собрались в баре, где я часто бывала, когда его только-только открыли. Первые несколько месяцев и даже лет – гораздо дольше, чем большинство скоропортящихся заведений Нью-Йорка, – он считался самым модным местом в городе. Болтая со старыми приятелями, которых сто лет не видела, я опустошала бокал за бокалом, потом нюхнула дорожку и в итоге осталась допоздна. Но что-то неуловимо изменилось. Теперь все здесь казалось затхлым, словно зловонная вода в вазе с давно увядшими цветами.

– А симпатичные парни там были?

– Для тебя или для меня?

– Для тебя, конечно!

– Джесс, мне сейчас не нужны отношения. Последние пару месяцев я искренне наслаждалась одиночеством. Честное слово, лучше бы ты сама начала с кем-то встречаться, чем проявлять такой нездоровый интерес к моей личной жизни. Ты не лучше Ребекки!

Джесс рассмеялась.

– Может, я и правда последую твоему совету. – Она положила себе добавки. – Какой у нас необычный воскресный ужин!

– Знаю, – сказала я. – Извини. В следующий раз постараюсь не напиваться накануне. Ну или хотя бы возьму напрокат стул, чтобы тебе было на чем сидеть.

– Да ты что! – воскликнула она. – Получилось очень здорово! Мне так даже больше нравится.

Очередной четверг. Или пятница – дни проходят сплошной чередой, ничем не отличаясь друг от друга. Мы все там же, где и всегда. Я сижу на велюровом диване, Эш агукает у меня на коленях. Мама на другом конце трубки смотрит во двор из кухонного окна – правда, теперь не стоя, а сидя, добавляет она. Папа передвинул туда ее любимое кресло, чтобы она могла наблюдать за ягнятами, которые резвятся на вершине холма, весело помахивая длинными хвостиками. Но и эта перемена – наряду с потерей веса, коротко стриженными волосами и землистым цветом лица, – не вызывает у меня никаких догадок.

Мы болтаем уже десять минут, когда она вдруг говорит:

– Стиви, мне нужно тебе кое-что сказать.

Я встаю, подхватив Эша на руки.

Я слышу мамины слова: «лечение», «прогноз»… И не понимаю, почему все еще вижу пикирующую с ветки сороку, соседского мальчишку, выходящего за ворота; почему подобные вещи все еще происходят, когда она говорит мне, что умирает.

– Стиви, мне очень жаль, что приходится сообщать тебе об этом.

У нее нет в запасе нескольких лет или хотя бы месяцев. Возможно, осталась неделя. Неделя.

Здесь что-то не так. Пазл не сходится.

– Стиви?.. Стиви?..

И тут ураган, поднявшийся в моем сознании, в моей душе, выплескивается гневом. Я понимаю, что веду себя по-свински, но уже не могу остановиться.

– Как ты могла скрывать это от нас? – кричу я. – Почему не сказала сразу, как только тебе выставили диагноз?

– Солнышко, – говорит мама слабым, надтреснутым голосом, который кажется чужим. Как давно он так звучит? Как давно я этого не замечаю? – Меньше всего мы с папой хотели, чтобы вы с Джесс примчались за тридевять земель из Нью-Йорка, когда еще не было ничего серьезного.

– Так, значит, это длится годами?

– Поначалу болезнь отступила, и все было хорошо – я тогда провела с вами чудесную неделю в Нью-Йорке; но потом она вернулась, а у тебя появился Эш и куча новых забот.

– Так когда ты узнала, что болезнь вернулась?

– Вскоре после рождения Эша. И решила не продолжать лечение.

– Но почему? Я не понимаю…

– Не хотела проходить через все это снова, когда нет никакой гарантии на успех. Я уже старая, Стиви…

– …и достаточно пожила? Что за бред! Ты нужна мне, мама! Как и всем нам!

Не помню, чем закончился тот страшный разговор; помню только, как сидела на диване, хватая воздух ртом, и Эш вдруг удивленно посмотрел на меня из своего кресла-качалки – мол, что стряслось? – а потом протянул ко мне ручки. И в голове вертелось всего одно слово: нет, нет, нет!

Когда я пакую вещи, чтобы ехать к маме, звонит Ребекка.

– Ты знала? – спрашиваю я, и на другом конце трубки повисает пауза.

– Да, – отвечает она наконец.

– Когда она тебе сказала?

– Когда ей поставили диагноз. Просто я была здесь, а вы с Джесс – далеко. Она не хотела вас тревожить.

Тоже мне святоша! Прямо Флоренс Найтингейл[48]. Встряхнуть бы ее сейчас хорошенько!

– В таком случае ты должна была нам сказать, – говорю я и кладу трубку.

На следующее утро Ребекка встречает меня на станции, и мы едем до фермы в полном молчании. Поворачиваем во двор и видим папу, выходящего из дома.