– Ты правда думаешь, что я специально ничего вам не рассказывала? – говорит она, выключив зажигание. – Что хотела разбираться со всем этим сама? Мне не оставили выбора! Я должна была уважать ее желания.
– Они всегда относились к тебе по-особому, – бросаю я.
Джесс прилетает на следующее утро, однако с ней явно что-то не так. Она какая-то отстраненная – а я-то надеялась, что мы будем поддерживать друг друга. Я хочу, чтобы она разделяла мое негодование в адрес Ребекки, чтобы мы проходили через это вместе, но она отказывается.
– Ей пришлось нелегко, – говорит Джесс, мы должны проявить к ней сочувствие.
И тогда Ребекка выкладывает нам все, подробно описывая ход течения маминого рака, не упуская ни малейшей детали: синяки от капельниц и пересохшая кожа, дикая усталость и выпадающие клочьями волосы.
– Ребекка, – говорит Джесс, когда та умолкает, – спасибо, что заботилась о ней за всех нас. Спасибо!
Атмосфера в комнате гнетущая. В ответ Ребекка заявляет, что была рада исполнить свой дочерний долг; рада, что именно ей из нас трех выпала возможность провести это время с мамой и папой. И что, хотя грешно так говорить, – тем более сейчас, – но ей тоже порой было обидно.
– Однажды утром, в понедельник, вскоре после того, как маме поставили диагноз, – говорит она, – я сидела в приемном покое больницы, листая соцсети, и вдруг наткнулась на выложенное Стиви фото. Это было ваше совместное селфи, сделанное в каком-то дорогом ресторане, и вы обе выглядели такими счастливыми! Я долго-долго смотрела на фото, пытаясь порадоваться за вас, порадоваться, что вы проводите время вместе, – ведь вы обе так об этом мечтали! – но не могла отделаться от мысли, что вы смеетесь надо мной. Пока я гоняла каждую неделю на ферму и обратно, набивала морозилку продуктами, следила, чтобы мама принимала лекарства, смотрела с папой ночные новости, лишь бы отвлечь его от горьких мыслей, – вы жили там на полную катушку, находясь в счастливом неведении. Я чувствовала себя полной дурой.
– Ребекка, мы же не знали… – начала было Джесс.
– Знали бы – если бы почаще звонили, если бы интересовались, как мы здесь живем. И, Стиви, – я понимаю, что ты только-только родила Эша, что тебе непросто одной…
– И я очень благодарна тебе за помощь! Не знаю, что бы я без тебя делала…
– И все же вы могли бы и приехать. Вы просто не захотели! Обе!
Мы с Джесс оставляем Ребекку наедине с ее возмущением и предлагаем папе свою помощь с отёлом. Он отказывается.
– Помощники у меня уже есть. – Он кивает в сторону работников фермы, которые стоят во дворе, сунув руки в карманы и потупив взгляд. – Лучше побудьте с матерью.
Мы сидим с ней по очереди, и когда я, поднимаясь в мамину спальню с Эшем на руках, прохожу мимо окна на верхней лестничной площадке, то вижу внизу у загона Джесс и Ребекку. Джесс что-то говорит, скрестив руки на груди. Ребекка кивает и делает шаг навстречу сестре, но та, покачав головой, разворачивается и идет обратно к дому, по-прежнему не разжимая рук. Ребекка остается на том же месте.
Когда мама умирает, мы все находимся рядом. Сидим на деревянных стульях вокруг ее латунной кровати, а медсестра из хосписа тактично маячит на заднем плане, то и дело приближаясь, чтобы вколоть морфий или поправить подушки. Она уверяет, что мама нас слышит и что нам стоит попрощаться – ведь скоро ей предстоит отправиться в лучший мир, совсем одной.
И в то же время нас здесь нет, мы просто не можем быть здесь, потому что все это какая-то бессмыслица, я отказываюсь верить в реальность происходящего. Мне кажется, что я смотрю на маму – и на всех нас, обступивших ее кровать, – откуда-то сверху, со стороны плетеного абажура, свисающего с потолочной розетки. Я не понимаю, почему мы сидим молча, вместо того чтобы трясти ее за плечи, пока она не очнется, и кричать:
Но я не произношу ни слова – хочу, но не могу. А когда медсестра говорит: «Пора», беру маму за руку, и ее ладонь холодная, потому что жизнь уже уходит из нее, незримая кровь вытекает из худеньких пальцев, собираясь в лужу на постели; папа держит ее за другую руку; Ребекка гладит мамины волосы – белые, жесткие и кудрявые; Джесс, которая сидит рядом со мной, неотрывно смотрит на выцветшее лоскутное одеяло, покрывающее неподвижное тело, – на узор из бежевых, коричневых, голубых и розовых веточек, звезд и полосок; а из полуоткрытого окна в комнату проникают лучи послеполуденного солнца и голоса двоюродных сестер Эша, играющих с ним на лужайке у дома. Мы позволяем этому случиться.
На мгновение желтые занавески слегка вздымаются, словно давая ей пройти, и в следующее мгновение нам говорят, что ее больше нет.
Мамино лицо вдруг расслабляется, будто по нему провели невидимым утюгом, разглаживая боль, стирая жизнь; возвращая ей моложавый вид. Я вспоминаю, что она сказала мне накануне: «Ты – радость, которую я не заслужила». Потом ее губы чуть приоткрылись, словно она собиралась что-то добавить, – и вскоре сомкнулись вновь.
