Правила игры тоже нравились мне гораздо больше. Здесь выбирала только я. Получая в итоге отношения длиною в жизнь, хотя и не предполагающие личных встреч, – если, конечно, нашему отпрыску не взбредет в голову отыскать биологического отца, чтобы, к примеру, позвать его на свадьбу. Нулевой риск отвержения. Поначалу меня влекло к бабникам и плейбоям. «Котяра». «Нахал». Мне не нужно было видеть их лица: я слышала характерный для профессионального соблазнителя обволакивающий тембр в приложенной аудиозаписи. Чего я хотела? Самоутвердиться? Достичь недостижимого при помощи звонкой монеты?
Пришлось серьезно с собой поговорить. Не такими
А спустя пару дней снова залезла на сайт и буквально через несколько секунд нашла его.
«Историк» был из Коннектикута. Рост шесть футов и зеленые, как у меня, глаза. С отличием окончил Гарвард и работал учителем истории в обычной средней школе. Пока его бывшие однокурсники, подвизавшиеся в Кремниевой долине, спускали свои шальные деньги на казино, крутые тачки и мишленовские рестораны, «Историк» проводил свободное время за игрой в шахматы, чтением исторических романов и работой волонтером в столовой для бездомных.
Может, он решил стать донором, чтобы компенсировать полное отсутствие спортивных достижений. А может, неистовая мастурбация была лишь способом дополнительного заработка. Так или иначе, на его страничке красовалась фраза «всегда в наличии». Не означало ли это, что его услуги не пользуются большим спросом? Но, прослушав скверного качества аудиозапись, я поняла, что нашла свою идеальную сперму. Судя по голосу, это был воспитанный, надежный и добрый мужчина – с такими качествами вовсе не обязательно быть чемпионом штата по хоккею на роликах или капитаном футбольной команды! А когда я кликнула на его детское фото – рыжий комбинезон, стрижка под горшок, доверчивый взгляд огромных глаз, – последние сомнения отпали.
Весь месяц после маминой смерти мы спим вместе. Со временем первоначальный дискомфорт улетучивается. Даже исходящий от Эша непривычный младенческий запах как будто перестает ощущаться. Возможно, наши феромоны просто-напросто смешиваются, и его запах становится моим, а мой – его.
Режим устанавливается сам собой, и я покорно ему подчиняюсь, – он словно спасительный маяк в бушующем океане. Каждый вечер в девять часов Эш начинает истошно вопить, и это продолжается ровно сорок минут. Раньше я ждала, пока он «проорется» (по мнению моих новых подруг-мамочек, такой метод воспитания приравнивается к детоубийству), но теперь беру сына на руки, и хотя это не помогает мгновенно утихомирить горластого монстра, зато явно уменьшает его ярость, а заодно и мою. В моих силах его успокоить: теперь я это точно знаю. В какой-то мере я могу влиять на его самочувствие.
Чувствую ли я себя ближе к нему – теперь, когда мы делим одну постель? Да. Объятия крохотных ручек больше не вызывают у меня желания отстраниться; они кажутся такими теплыми и уютными. Я не уверена, что начинаю воспринимать его как часть себя, но, по крайней мере, уже не считаю чем-то совершенно чужеродным. А когда он смотрит на меня и улыбается – невольно улыбаюсь в ответ.
В одну из ночей, когда его грудь мерно вздымается и опускается вместе с моей, а я лежу в ожидании сна, в памяти вдруг всплывает вопрос Ребекки: «Тебе нравится быть матерью?»
Я кладу руки на маленькую спинку и обдумываю ответ. Дыхание у Эша частое и поверхностное, на каждый мой вдох приходится два его. Мимо окна с ревом проносится мотоцикл. Я инстинктивно сплетаю пальцы в замок; глажу сына по голове. Мягкий пушок у него на макушке напоминает мех котенка.
Нравится ли мне быть матерью?
Еще совсем недавно я не смогла бы ответить утвердительно. А теперь – отчасти потому, что забота о нем помогает мне справиться с тоской по маме, пережить ее уход, – теперь ответила бы «да».
В течение дня я с головой погружаюсь в домашние дела. После маминой смерти я живу как в тумане. Простейшие будничные задачи кажутся дико сложными – отмерить ложкой и насыпать в бутылочку нужное количество смеси, застегнуть кнопки на комбинезоне, – но в то же время успокаивают. Раньше я была ярым противником рутины, поэтому мне так нравилась нью-йоркская жизнь за ее каждодневные вызовы, сюрпризы и победы. Теперь же начинаю получать удовольствие от стабильности, – когда точно знаешь, что будешь делать в следующую минуту, час или день.
Я не плакала, когда мама умирала – да и как я могла плакать, если не верила в реальность происходящего? Зато плачу сейчас. Слезы все льются и льются, как из невыключенного крана. Даже удивительно, что стекающие на пол соленые ручейки не образуют лужи выше плинтусов. Эш все замечает: он трогает пухлыми ладошками мое мокрое лицо, издавая при этом забавные птичьи звуки, словно удивленный галчонок. Кау, кау, кау.
