"От царя и великого князя Алексея Михайловича всея Руси, великому государю и отцу нашему, святейшему Никону, архиепископу царствующего великого града Москвы, и всея Великая, и Малая, и Белая России патриарху. Избранному и крепкостоятельному пастырю и наставнику душ и телес наших, милостивому, кроткому, благосердому, беззлобивому, наипаче же любовнику и наперснику Христову и рачителю словесных овец. О, крепкий воин и страдалец царя небесного и возлюбленный мой любимец и содружебник, святый владыко! Радуйся, архиерей великий, во всяких добродетелях подвизающийся! Как тебя, великого святителя, бог милует? А я, грешный, твоими молитвами, дал Бог, здоров. А про нас изволишь ведать, и мы, по милости Божией и по вашему святительскому благословению, как есть истинный царь христианский нарицаюсь, а по своим злым мерзким делам недостоин и во псы, не только в цари, да еще и грешен, а называюсь его же светов раб, от кого создан. Есть ли между нами такой, кто б раба своего или рабыню мимо дела не оскорбил, иное за дело, а иное и пьян напившись оскорбит и напрасно бьет? Все грешны, а меня первого, грешного, мерзкого, которая мука не ждет? Ей, все ожидают меня за злые дела, и достоин я, окаянный, тех мук за свои согрешения. Многогрешный духовный сын твой, о твоем душевном спасении и телесном здравии Господа Бога со слезами молю, и прощения прошу, Бога ради, прости мне многие к тебе согрешения, которым воистину нет числа. А все же пожаловать бы тебе, великому святителю, помолиться, чтоб Господь Бог умножил лет живота дочери моей, а к тебе она, святителю, крепко ласкова; да за жену мою помолиться, чтоб, ради твоих молитв, разнес Бог с ребеночком; уже время спеет, а какой грех станется, и мне, и ей, пропасть с кручины; Бога ради, молись за нее!".
Князю Сигизмунду-Самуилу Ролевскому, шляхтичу белостокскому, второй хоругви первого копейного полка Коронной Армии поручику
Братик, дорогой мой, и снова здравствуй! Немало прошло времени с моего последнего письма, и я, грешный, отчаявшись дождаться от Вашей милости ответа – искренне надеюсь и верю, что отсутствие его связано с общим военным расстройством почтовой службы, а не с твоей всем известной ленью – так вот, прибыв на место и слегка обосновавшись, решил я написать тебе вновь. Дойдет ли до тебя письмо – Бог один знает, поскольку нахожусь я сейчас в самой настоящей осажденной крепости, а письмецо это выслал со смелым поручиком, который, сам-третей, решил прорваться через вражеские полчища и доложить о нашем положении начальству. Впрочем, поскольку московит давно уже хозяйничает верстах в ста западнее нашей цитадели, думаю, что весть о ее осаде мало кого поразит, как гром среди ясного неба.
Но вернемся на пару дней назад. Как тебе, братец, известно, эта часть Великого Княжества представляет собой чрезвычайно густой, дремучий и первозданный лес, в котором, не иначе, и сейчас еще кое-где живут никем не найденные наши, точнее, пана Влилильповского, предки-сарматы. Так вот, после расставания с паном Дубиной и его присными (заметим, расставания самого дружеского, несмотря на вечерние излишества), я почти немедленно въехал в эту проклятую чащу и блуждал по ней добрых три дня. Дорога здесь выглядит как едва заметный просвет между деревьями, в котором, как будто, кто-то слегка примял траву. Излишне говорить, что любого попавшего сюда несчастного путника немилосердно хлещет еловыми ветками, а кони поминутно проваливаются по самое брюхо в грязь. Эти места были бы и красивы своей дикостью, однако изобилие насекомых порой заставляет думать о том, чтобы покончить с жизнью не дожидаясь московской сабли или ядра. И вот, в тот самый момент, когда твой непутевый брат уже думал, что мучениям его не будет конца, древние ели расступились, и перед нами оказалась как на ладони… что ж, назовем это крепостью. Это, и правда недурное сооружение, особенно по меркам времен Ярослава Мудрого или Владимира Мономаха, однако оставим на потом рассказ о причинах моего разочарования. Пока же я был очень рад выбраться из чащи, и увидеть перед собой хотя бы и такое захудалое местечко. С той стороны, с которой мы выехали к нему, не было и намека на посад, однако сами стены стоят на изрядном возвышении и, уже без всяких шуток, весьма пригодны для обороны. С другой стороны крепости расстилается обширная пойма, выходящая к широкой реке, по берегам тоже заросшей лесом. Одним словом, место для укрепления было выбрано далеко не глупыми в военном деле людьми, чего нельзя сказать о нынешних ее управляющих.
