Покрасневший от злости Артемонов выскочил на улицу, по дороге отпихнув в сторону какого-то возившегося в сенях с бочкой нерасторопного мужика. Последняя фраза Ордина, да еще и при шакале Илларионове, была уже просто подлостью. Да и вообще, до чего же он все-таки, при всем своем уме и знаниях, мелкий и двуличный человечек, возмущался про себя Матвей. Столько вместе выпито, столько друг другу сказано, в том числе и нелицеприятного для всех высоких князей и бояр, и вот, стоило одному из тех вельмож приподнять бровь, и стоило запахнуть, хотя бы и совсем слабо, царской немилостью, и Ордина как подменили. Пусть опала, пусть царский гнев – но неужели верному боевому товарищу нельзя было сказать об этом по-человечески? Неужто от того, что стольник повел бы себя как дворянин, а не холуй, так ли сильно пострадали бы его служебные дела? Ведь Ордин полюбился царю, как говорили, как намекал и он сам, именно за свою прямоту и бесстрашие. Видимо, думал Матвей, всякая прямота хороша до тех пор, пока не начнут давить человеку на спину возложенные на него чины и почести, а от них он сгибается, а то и виться начинает червяком по земле. Испугавшись этой мысли, Артемонов стал про себя разбирать свои собственные поступки, совершенные после того, как откровенные разговоры с царем вознесли его из безвестности на полковничью высоту – не стал ли и он превращаться в такого же червяка? Ноги сами куда-то несли не замечавшего ничего вокруг Матвея, и вынесли его на ту поляну, где несколько дней назад сидел он с Афанасием и Григорием Котовым, беззаботно празднуя повышение по службе. Как и настроение Матвея с той поры, погода сильно изменилась в худшую сторону. Было серо, сыро и холодно, серым было не только небо, но и отражавшая его вода речки, и ветви елей. Остановившись у обрыва, Артемонов краем глаза заметил сидящую на пеньке неподалеку худощавую фигуру. Это был ни кто иной, как Афанасий Ордин, который как-то смог оказаться здесь раньше быстро шагавшего Матвея.
– Садись, полковник, кажется, мы не договорили.
Артемонов хотел сначала развернуться и уйти без слов, но все же остановился и повернулся вполоборота к Ордину.
– Сидеть мне с тобой, Афанасий, совсем неохота, а если есть что сказать – говори быстро, да я пойду. Надо еще же и в порядок себя привести.
– Да ты не злись, Матвей Сергеевич, да что в избе было – не поминай. Забыл ты, что ли, что никогда мы при Илларионове о серьезных вещах не говаривали? А теперь уж совсем не время. Не одного тебя, всех нас тут за причинное место прихватили, да крепко. Вот и приходится мне, воеводе Большого полка, в лесу прятаться, чтобы с собственным полковником переговорить.
– Так прихватили, что ты перед шавкой этой, Ларионовым, меня пьяницей выставляешь, что ни встать, ни поздороваться нельзя?
– Остынь, в обе щеки сейчас тебя целовать прилюдно мне совсем некстати было. В опале ты, Матвей, в большой опале. У царя в нынешнем походе казаки вроде левой руки, иногда и правой, да и подданные недавние – обижать совсем ни к чему. Да и государь, добрая душа, за ними все ухаживает, да прогневать боится. А ты, полковник, считай, второго человека после Золотаренко осадой обкладываешь, да по кустам гоняешь. Обидно ему!
– На поединок бы вызвал, раз такой обидчивый, а не за спиной паутину плел. Я его родом не ниже буду, свиней не пас.
– Да и он – шляхтич, и к тому же окольничий с недавних пор. Так что ты для него – мелкая сошка. Да и то сказать, если бы он с каждым встречным и поперечным на саблях бился, не был бы таким важным человеком. Иван Дмитриевич умом воюет. Вот и здесь он его проявил – выставил дело так, что чуть ли не ты белорусов тех ограбил и порубил.
– Да что…
– Так-то! А это царю еще досаднее, чем стычки с казаками: очень уж он старается, чтобы мужички местные, а не только шляхта, к нему тянулись. А тут колодцы с трупами… Тьфу!
– Откуда же он, голубь безгрешный, про колодцы узнал? Или из наших кто?
– Будет, не важно это. Такие вести быстро расходятся. Так вот, сам понимаешь, Матюша, что от царской грамоты тебе хорошего ничего ждать не довелось. Поэтому послушай, чего я тебе предложить хотел. Сразу не отвечай, а то больно ты нынче, полковник, не в духе. Но и не тяни, со дня на день грамоту из ставки привезут.
– Ну, говори?
– Под Вязьмой новый полк собирают, драгунский. Сразу скажу, не из столбовых дворян, и не из казаков твоих любимых даже, а в основном из вольных и даточных людей.
– Драгунский? Из даточных?
