– Именно так, и не надо рожу кривить. Пехота будет в этой войне важней, пехота и пушки. Погонял ты лихим рейтаром, а теперь можешь по-настоящему важным для государства делом заняться. Конницу нашу рано или поздно перебьют и измотают, тут мы ни ляхам, ни черкасам, ни татарам не ровня. Это для нас в коннице – служба, а для них – жизнь. А снова подняться ей сложно будет, ибо бедны мы, а с войной и того беднее станем. И тогда без пехоты нам никак не победить станет: не подготовим в ближайшие пару лет пехоты доброй – можно прямо сейчас Смоленск и прочие города сдавать и в Москву возвращаться. Вот такое важное дело я тебе предлагаю. И главное – в тылу. Пока будешь там драгун муштровать – остынет царь, он отходчивый, да и благоволит он к тебе, не без этого. Еще и так себя проявишь, что и повыше полковника заберешься.
Складно говорить Афанасий умел всегда, вот и сейчас его речь убаюкивала, привлекала к себе своей разумностью и дальновидностью. Да и Матвей лучше многих знал, что, слаба ли или сильна московская пехота, а только одной конницей с поляками и татарами много не навоюешь. Но отправляться в глубокий тыл, возиться там с лапотными мужиками, и это сейчас, когда так успешно идет наступление и так много впереди боев, где можно себя проявить. В конце концов, не он ли первый русский рейтарский полковник? Исчезни он сейчас, и как обрадуется все московское дворянство из сотенных полков тому, что не может, как ни крути, русский человек с нехристями в немецком строю служить. И попробовал, де, тут один, сынчишка боярский, да и тот быстро голову сломал. Но оказаться первому русскому полковнику поротым и в тюрьме – это, пожалуй, было бы еще худшей рекомендацией молодым дворянам для поступления в немецкие полки.
– Подумаю, – буркнул Матвей, и пошел обратно в деревню.
Прямо на окраине Артемонов увидел то, чего и ожидал, отправляя черкас в расположение полка. Два казака, расположившись по-хозяйски, как они и всегда и везде это делали, на завалинке заброшенной избы, всего в десятке саженей от съезжей, играли в зернь с тремя рейтарами сотни Хитрова. Такая игра и сама по себе была строжайше запрещена, тем более на войне, а уж куда более строго карался проигрыш выдаваемых из казны доспехов и оружия. Пара кирас, карабин и шишак уже стояли на стороне казаков, а их довольный вид не оставлял сомнений касательно того, кто же выигрывает. Матвей разозлился, но одновременно и обрадовался, поскольку все давно копившиеся внутри него злость и раздражение могли теперь получить вполне законный выход. Увидев приближающегося офицера, рейтары смешались и попытались прикрыть собой сам игровой стол, а также и проигранные вещи, но казаки по-прежнему сидели и смотрели на Артемонова выжидающе, хотя и с каким-то фальшивым добродушием.
– Во фронт! – скомандовал Матвей, и рейтары охотно выстроились в линию, прикрыв ей склад проигранного вооружения, в отличие от спокойно сидевших на месте казаков.
– Игра в зернь запрещена. Кто начал игру? Кто?!
– Твое добродие, мосцепане! Вроде бы, и не мы начали, как-то оно само пошло, и пошло…
– Встать!
– А я и встану. Только с чего бы, пане-добродию, тебе нас ведать? У нас и свои полковники есть…
