Матвей пнул столик с фигурками, а следующим движением от всей души съездил рукоятью сабли по усатой роже одного из казаков. Тот упал, и стал отползать в сторону, а его товарищ быстро побежал в сторону деревни, громко высвистывая какую-то сложную трель. Обыгранные рейтары вмиг обрели боевой дух, натянули на себя кирасы и разобрали оружие, с которым уже успели проститься, и принялись, за отсутствием другого противника, лупить, чем под руку попадется, поверженного казака. Пока Артемонов унимал это безобразие, со стороны деревни показалось десятка с два фигур в шароварах и с торчащими вверх чубами, которые стремительно приближались к рейтарам. Как в дурном сне, повторялось то, что уже было пару дней назад с Матвеем, и Артемонов успел подумать, что стоит им и сейчас побить черкас, как непременно именно он и хитровские рейтары будут обвинены во всех смертных грехах. Пропадать зря, однако, не хотелось, и московиты приготовились к бою. Подбежав шагов на пятьдесят, черкасы, без особой, впрочем, надежды на успех дали по рейтарам залп из пистолетов. Матвей притворился, что ранен, упал на одно колено, и когда трое или четверо казаков подбежали, чтобы с ним разделаться, он подсек двоим голени, третьего проткнул снизу саблей, а с четвертым, успевшим отскочить в сторону, приготовился биться. И Матвей, и казак, сделали по паре выпадов, глядя на которые Артемонов должен был признать фехтовальные способности противника, но тут же и деревня, и луг, и далекий лес медленно поплыли перед ним, как будто падая куда-то в сторону. Матвей, в полусне, понимал, что падает вовсе не деревня, не луг и не лес, а падет он сам, и падет так медленно лишь потому, что кто-то сзади ударил его по голове чем-то тяжелым – так в молодости часто доводилось падать Матвею на серый лед реки во время кулачного боя. Потом видел Артемонов и совсем странные вещи: как будто, к дерущимся подбежал стольник Ордин, и принялся, с удивительной скоростью прыгать из стороны в сторону так, что казаки и не знали где и ловить разбушевавшегося воеводу. При каждом прыжке, однако, Афанасий Лаврентьевич непременно поражал одного из противников, сам оставаясь неуязвимым. Не понимая уже толком, видит ли он это вправду, или ему только кажется, Матвей окончательно погрузился во тьму.
– Матвей Сергеич, ну может хватит? И так на две сажени больше вчерашнего прокопали… – спросил жалостливым голосом поручик солдатской роты Артемонова Яков Иноземцев. Его вечно взъерошенные светлые волосы, изрядно припорошенные песком и сухой травой, были единственной частью поручика, выглядывавшей из глубокого рва наружу.
– Да что ты, Яшка, только лопаты взяли, а ты уже на отдых просишься! – раздосадовано отозвался прапорщик той же роты, Митрофан Наумов сын Наумов, – Ну что же за лентяи-то на Москве живут!
После некоторого размышления, капитан роты Матвей Артемонов нехотя скомандовал окончание работы, и полез по одновременно скользкому от глины и осыпающемуся песком краю рва наружу. Капитан тяжело дышал, пошатывался, и был, в полном несоответствии со своим званием, в простой льняной рубахе и холщовых портках, а так же в лаптях с онучами. Эта и без того простая одежда была густо перемазана землей и насквозь пропиталась потом.
