Мысли быстро проносились в голове Матвея. Через несколько минут, самое большее – через полчаса, лучшей коннице войска предстояло погибнуть, бесславно и бессмысленно, а случиться это должно было из-за двух мальчишек, одному из которых доверили руководить отрядом не по его полководческим заслугам, а по знатности, а второй просто потерял голову, если она и вовсе у него когда-то была. А главное, что сами мальчишки, вернее всего, отделаются легко, если можно, разумеется, считать легкой участью крымский плен. Выкупят их богатые родственники, и будут они снова в своих деревнях пить брагу, загонять лис и зайцев, да девок деревенских мять. А конница погибнет прямо сейчас, и следом за ней, скорее всего, погибнет и все войско. Покачав головой, Артемонов достал пистолет и прицелился в скакавшую вверх и вниз в прорези курка спину князя Черкасского, решив, что если смерти Юрия Сенчулеевича будет недостаточно для срыва безумной атаки, убить и Никифора. В это время чья-то рука легла ему на плечо, заставляя опустить пистолет. Матвей с дикой злобой развернулся назад, и увидел извиняющееся лицо поручика Иноземцева, который напросился поехать с ним, чтобы посмотреть на действия поместной конницы.
– Не надо, Матвей Сергеевич! Бог им судья. Кто знает, как лучше выйдет?
Поскольку Никифор с Юрием Черкасскими были уже за пределами досягаемости пистолетного выстрела, Артемонову оставалось только приходить постепенно в себя, и думать о том, что же делать дальше. "Яшка прав: и сотенных бы я не остановил, и грех бы на душу взял. Да и кто знает: вдруг, разобьют они татар, или напугают, а тогда быть им героями, а мне – подлым убийцей. Все-таки, не зря я с князем Юрием Алексеевичем так много общался – понабрался его привычек…".
– Ладно, Яшка, твоя правда. Но давай-ка, чтобы мне впредь не мешаться, поезжай к воеводе, и доложи обо всем, пусть подмогу высылает, пока этих дурней всех не перебили. Езжай, а я пока здесь побуду.
Яков довольно кивнул, и вихрем унесся в лес по опушке, а Матвей поднялся на небольшой холм, и стал следить за сражением сотенных и татар.
Случилось то, что и должно было: стоило дворянскому отряду пересечь реку, как на них со всех сторон обрушилась лава татарских всадников, которая тут же отрезала сотенным все пути отступления, и стала не торопясь их уничтожать. Сначала степняки пытались, не вступая в рукопашную, расстрелять русских из луков, однако те кинулись на них, и татарам пришлось принимать бой, обошедшийся им самим недешево. Но силы были слишком неравны, и вскоре скопление всадников разбилось на маленькие островки, в середине каждого из которых находился еще не убитый и не плененный дворянин, а вокруг него – дюжина или две ордынцев. Смотреть долго на это зрелище было выше сил Артемонова, и он, с силой пришпорив коня, поскакал в ту же чащу, где недавно исчез Иноземцев.
Почти в это же время израненного Никифора притащили в шатер Мехмет-Герая, поскольку именно сам молодой хан, не утративший еще интереса к ратным подвигам, возглавлял пришедшую под Шереметьин орду, малая часть малого отряда которой перешла реку, чтобы выманить московских сотенных. Орды многих татарских мурз и вовсе были далеко от крепости, в полудневном и дневном переходе, однако и той силы, что привел с собой хан, с избытком хватало для того, чтобы разгромить небольшое московское войско. Два знатных татарина, принесших Никифора, окатили его водой и поставили на колени перед ханом. Голова князя сначала безвольно упала вниз, но потом он с усилием поднял ее. Хан ждал, что Никифор начнет сам разговор с ним, но тот лишь скалился, как пойманный волк.
– Знаешь ли, князь, кто перед тобой? – спросил хан по-татарски, и его слова перевели Никифору.
Тот продолжал молчать, только глаза его немного помутились. Казалось, Никифор вот-вот лишится чувств. Хан, уже с раздражением, велел одному из приближенных зачитать свой титул:
– Милостью и помощью благословенного и высочайшего Тенгри, Мехмет-Герай, великий падишах Великой Орды…
– Какой еще… Великой Орды? – пробормотал Никифор, – С Великой-то Ордой еще прадеды наши покончили… Не хвастайся, мурза…
В глазах хана мелькнул гнев, но он считал менять гнев на милость неподобающим, да и предаваться излишне чувствам считал недостойным мужчины.
– Послушай, Шереметьев! Хоть вы и убили моего брата и моих послов, хоть ты и не держишь язык за зубами, но я готов пощадить тебя за твою храбрость, и сохранить тебе жизнь, если ты перестанешь дерзить.
