Матвей кивнул, и, отвязав лошадь, поскакал за сотнями Никифора, которые уже отправлялись навстречу татарам.
Когда служба подходила к концу, во двор ворвалось дюжины две всадников на полузагнанных лошадях, покрытые толстым слоем дорожной пыли. Старший из них, бесцеремонно расталкивая собравшихся, направился к воеводе. Решившим возмутиться таким поведением, добавляли ножнами сабель и древками протазанов его спутники. Над толпой прокатился шепот: "Царский посол!", и все притихли и расступились. Возглавлял приехавших стольник, один из многочисленных молодых князей Голицыных, прекрасно знакомый Борису Семеновичу по Москве.
– Бог в помощь, князь Борис Семенович! Ух, и жарко же у вас тут, а еще говорят, что по всей Смоленщине теперь русскому человеку можно без боязни ездить.
– И ты здравствуй, князь Петр Кириллович, а ты какими судьбами здесь, отчего не предупредил? Неужто, на усиление к нам прислали? Это бы хорошо!
– Как же, Борис Семенович, ведь сам ты просил князя Черкасского у государя распоряжения попросить, как вам быть: держать ли осаду, или уходить, не рисковать, с двумя противниками сразу биться. Вот я тебе, воевода, грамотку царскую и привез. Что в грамоте – не ведаю, но была бы моя воля – отступал бы немедленно. Тут у вас как будто сам Мамай пожаловал, отродясь такой тьмы татар не видал. Последние две версты с боями к тебе прорывались, двоих у нас стрелами ранило сильно, а уж поцарапало чуть ли не каждого. Как через эти орды все войско отводить, да с пушками – и представить трудно. Но если уж царь указал…
– Грамота царская… – забормотал Шереметьев, нетвердой рукой и словно неохотно принимая свиток с красивыми печатями и кисточками, – Спасибо тебе, князь Петр Кириллович, спасибо. Угостить бы надо вестников, как полагается, да тебе объяснять не надо, что у нас тут творится. Юрка, сукин же ты сын… – добавил Борис Семенович совсем тихо, со смесью злости и восхищения.
– Прости, князь Борис, не расслышал?
– Ничего, ничего. Вы присядьте хоть, передохните, пока я грамоту читаю.
Шереметьев пробежал быстро глазами свиток, в котором, конечно же, ему предписывалось войско и наряд пожалеть, и из под крепости, с порядком и бережением, отступать, ибо царский указ взять Шереметьин у него был, а царского указа биться со всей крымской и ногайской ордой – не было, так что он, князь Борис, царских ратных людей бы поберег, и на верную смерть в бой не посылал. Как и всегда, царь призывал воеводу действовать безо всякого промедления. Дочитав, Борис Семенович, опустив глаза, подошел к посланнику, и сказал ему тихо, так, чтобы слышать его мог только Голицын:
– Вот что, Петр Кириллович. Я сейчас объявлю, что ты к нам с доброй вестью явился: высылает, мол, государь нам подкрепление, и велит быть стойкими до его прибытия. А ты уж, князь, мои слова подтверди, сделай милость. Бой-то уже идет, Петр Кириллович, и отступать мы можем только в верный крымский полон.
– Ну и странный же ты, Борис Семенович, человек! – с изумлением глядя на Шереметьева, зашептал Голицын, – Верной опалы себе и своему роду ищешь? Ведь здесь же не что-нибудь – прямой царский указ!
– Эх, Петр Кириллович, живы будем – объясню, да не тебе одному… А теперь сам смотри: хочешь с нами оставайся, а хочешь – уезжай, и царю отвези весть, что мы бой приняли. Да только чем бой кончился пока я тебе, князь, отписки написать не могу.
Голицын только пожал плечами и покачал головой. Шереметьев объявил начальным людям, что его царское величество благословляет их на бой, и обещает вскоре прислать помощь, а потому призывает всех их стоять в бою смело. Князь Петр Кирилович, стоявший рядом, только продолжал безнадежно покачивать головой и слегка разводить руками, но на его подавленное состояние мало кто обращал внимание. Восторженный крик раздался над полковой избой и всем московским лагерем, и вскоре уже все воеводы поскакали готовить свои полки к битве.
