Пока Никифору переводили слова Мехмет-Герая, он постепенно менялся в лице. Сначала это было непонимание, затем – презрение, и, в конце концов, удивление: неужели этот молодой татарин хочет отнять у него то, о чем Шереметьев так часто мечтал – славную и мученическую смерть, после которой Никифор немедленно отправится в рай, в глазах семьи и всех московских знакомых запомнится надолго героем, а роду своему принесет уважение и царскую милость? Князь, немного помолчав, наконец рассмеялся и обложил хана отменной старомосковской бранью. Красивое лицо Мехмет-Герая искривила злоба, и он, отвернувшись от вновь уронившего голову Никифора, приказал:
– Этого и всех московитов казнить, в полон никого не брать. Еще много сегодня будет ясыря.
Почти все, присутствовавшие в шатре, привстали и с удивлением посмотрели на хана: быть может, в предстоящем бою и удастся захватить немало пленных, но разве сравнятся по ценности безродные рейтары, солдаты и стрельцы с отпрысками знатных московских родов, и разве не за такой добычей, в конце концов, они пришли в эти мрачные леса из своей степи? Но открыто перечить хану никто не решился. Мехмет-Герай посмотрел в сторону Токмака-мурзы, одного из своих ногайских телохранителей, но тот сделал вид, что очень занят поисками чего-то в своем колчане, и совершенно не замечает взгляда хана. Тогда правитель, окончательно раздраженный тем, что все взялись ему в этот день перечить, указал рукой на Никифора второму ногайцу, Менгит-Темиру. Тот, не изменяя выражения бесстрастного, медного от степного солнца лица с узкими щелочками глаз, подошел к молодому князю, схватил его за волосы и поднял ему подбородок. Никифор был без сознания, и, может быть, уже мертв. Менгит-Темир привычным, легким движением перерезал ему горло.
Татарским, ногайским и черкесским мурзам передали волю хана касательно убийства всех пленных, но они вовсе не торопились ее выполнять. Они, разумеется, устроили громкую показную резню неподалеку от ханского шатра, но одновременно с этим начали прятать многих пленников, надеясь их все же в последствии продать за хорошую цену. Князь Юрий Сенчулеевич Черкасский, израненный и потерявший сознание, достался тощему, нескладному ногайцу, который с трудом тащил рослого князя в кусты, весь шатаясь и извиваясь во всех суставах, как балаганная кукла, и приговаривая:
– И повезло же тебе, черкес, что ты мне попался – будешь жить, обещаю! Довезу тебя до самого Крыма. Вспомнишь еще добрым словом старого Сагындыка.
Юрий Сенчулеевич ненадолго пришел в себя, и увидел, как уродливый, неказистый ногаец медленно и тщательно, как паук муху, спутывает его кожаными ремнями, и снова потерял сознание.
Артемонов спешил поскорее вернуться к князю Борису Семеновичу, чтобы сообщить ему последние известия о судьбе сотенных, повиниться в постигшей его неудаче, и попросить воеводу отпустить его к своей роте. Матвей старался незаметно пробираться вдоль кромки леса, и даже немного заехал в чащу деревьев, чтобы не оказаться на виду у защитников крепости, но тут он увидел три или четыре сотни рейтар и драгун, мчащихся во весь опор по отрытому узкому участку возле самой крепости. Артемонов остановился и недоуменно уставился на всадников: получалось, что готовившаяся к приступу пехота и пушки оставались вовсе без прикрытия кавалерией и подвижными отрядами конных солдат. Конечно, осажденные не могли знать общей численности московских отрядов, и вряд ли до них успели дойти вести о печальной участи поместных сотен, но все же Бунаков и Кровков действовали слишком неосторожно. Впрочем, в сложившемся положении понять их было можно: к месту битвы сотенных с татарами нельзя было проскакать другим путем, а попасть туда нужно было как можно скорее, пока еще оставалась надежда застать кого-то из дворян живым и не плененным. Если воевода принял решение двинуться на помощь Никифору и его отряду – а никакого другого решения принять Борис Семенович и не мог, даже если бы и не был никифоровым отцом – медлить не имело ни малейшего смысла. Тяжело вздохнув, Артемонов поскакал дальше.
Бунаков же и Кровков со своими ротами оказались уже вскоре на невысоком пригорке, откуда хорошо было виден луг за речкой, где уже заканчивалась битва поместной конницы с татарами, и исход ее был ясен.
– Похоже, все, Демид Карпович, опоздали, – покачивая головой, пробормотал Агей.
– А ты меньше размышляй, Агейка, не твое это, – покраснев, раздраженно отвечал Бунаков, – Хоть все поляжем, а ребят выручать надо.
– Погоди, Демид Карпович! Ну кого мы выручим, сам подумай? Тут, должно быть, тумен, но уж не меньше тысяч пяти. А нас целых человек триста будет. Ладно бы, еще бой шел, а то ведь… Через полчаса будем как они – в ремнях или на том свете, а кто пушкарей и стрельцов прикроет, как им приступ вести? Получается, сперва нас татарва порубит, а потом уже и остальных, не торопясь.
Бунаков покраснел еще сильнее.
