Она раскрыла дверь, и он шагнул через порог в теплый после холода запах чистоты, уюта и покоя, тотчас увидел в углу комнаты зеленоватое от света настольной лампы женское лицо с опущенными на щеку волосами. Она сидела на тахте, и Сергей быстро обернулся к Нине, спросил шепотом:
– Кто это?
– Сережа!.. - испуганно-сниженным голосом воскликнула Нина. - Это Таня, познакомься, пожалуйста, - уже в полный голос сказала она и стремительно подошла к женщине, выпрямившейся на тахте. - Это Сергей!
– Мы знакомы, кажется, - сказал Сергей.
Он сразу узнал ее: белокурые волосы, выпуклый лоб, полные руки; отчетливо вспомнил ее метнувшееся в толпе, искаженное плачем лицо, скомканный платочек, которым она тогда в ресторане, всхлипывая, вытирала щеки Уварова, полулежащего на полу, вспомнил то ощущение виноватости перед ней, какое появилось у него при виде ее заплаканного лица.
– Здравствуйте, - официальным тоном произнес Сергей. - Я не хотел бы…
Она дернулась на тахте, губы ее перекосились.
– Не надо! Не надо! Не говорите, пожалуйста… Я не могу! Не могу слышать…
– Я извиняюсь не перед ним, а перед вами, - сказал Сергей, хмурясь.
– Вы… вы молчите лучше!..
Она вскочила, полная в талии и почему-то жалкая в этой полноте, и, кусая губы, кинулась к вешалке, срывая пальто, пуховый платок. Она протолкнула руки в рукава, накинула платок, оглянулась затравленно.
– Удивляюсь тебе, Нина!
И выбежала, стукнув дверью в передней.
– О господи! - со вздохом проговорила Нина и сжала ладонями виски. - Как странно все, господи!
Сергей стоял посреди комнаты, не снимая шинели.
– Что это значит? - спросил он. - Ты можешь объяснить?
Нина подняла глаза умоляюще, по лбу пошли морщинки, сейчас же щелкнула ключом в двери, сказала виновато:
– Не дуйся, слышишь?
Потом, не приближаясь к нему, подошла к зеркалу, передразнивая его, нахмурила брови и, надув щеки, сделала смешное лицо, показала язык, затем, исподлобья глядя в зеркало, сказала тихо:
– Ну посмотри… Ну иди и посмотри на себя… Какое у тебя холодное лицо! Ну подожди. Я тебе объясню. Таня - моя подруга, еще с института. Это тебе ясно?
И тут уже с улыбкой сняла с него шапку, бросила ее на полочку, после этого стянула шинель, посадила Сергея на тахту возле себя.
– Ну что тут особенного? Вообще, я не люблю объясняться, доказывать то, что ясно и не докажешь. Это напрасная трата душевных сил. Таня ушла, и все. Ну? Ясно? Да?
Он сказал:
– Я хотел спросить: Уваров тоже заходит к тебе?
– Нет! - решительно ответила она. - Почему Уваров? Мы отмечали мой приезд в Москву, Таня привела его в ресторан - так это было. И больше ничего… Ну хватит, пожалуйста! Я ведь не задаю тебе никаких вопросов о твоих знакомых.
– Я хочу, чтобы все было ясно.
– А именно?
– Потому что просто хочу ясности.
– Какой ясности, Сережа?
– Ты понимаешь, о чем я говорю.
– Не совсем, Сережа. Неужели война делает людей жестокими?
– Нина, кто были те, в ресторане… с тобой?..
– Это были мальчики, Сережа, - сказала она протяжно, - мои знакомые по экспедиции. Геологи. Они не такие, как ты… Просто не такие. Они не воевали…
– Но ты ведь меня не знаешь.
– Я догадываюсь. А разве ты меня знаешь, Сережа?
Они помолчали.
– Ты всегда такая? - спросил он неловко. - Не представляю тебя где-нибудь в Сибири, в телогрейке. Наверно, рабочие только тем и занимались, что пялили на тебя глаза.
Она опять с улыбкой посмотрела ему в лицо.
– Ну нет! Ошибаешься! Разве можно пялить глаза вот на такую женщину? - Нина строго свела брови над переносицей, сказала притворным хрипловатым голосом: "У вас, товарищ Сидоркин, опять лоток не в порядке? Где ваши образцы? Почему не промыли?" Ну как? Интересная женщина? Не очень!
Она засмеялась, наклонясь к нему, отвела за ухо завиток каштановых волос, и он, с любопытством наблюдая за непостижимым изменением ее лица, засмеялся тоже, привлек ее за плечи, сказал:
– Услышишь твой голос - и хочется встать "смирно". Еще не хватает: "Вы что, первый день в армии, устава не знаете?" Хотел бы быть под твоей командой.
– Как иногда мы все ошибаемся! - растягивая слоги, проговорила Нина. - Нет, ты меня знаешь чуть-чуть, капельку.
– Я просто подумал: что ты любишь и что ненавидишь? Подумал - не знаю почему.
– Я ненавижу то, что и ты.
– Нина, я не имею права задавать вопросы. И этого не надо.
– Да. Я до сих пор ненавижу ночной стук в дверь, Сережа. И голос: "Откройте, почта…" Самые жуткие слова в мире.
– Почему?
– В войну мне принесли две похоронки. И обе - ночью. На отца и старшего брата. Мать умерла в Ленинграде. Это тебе понятно?
– Да.
– Что же ты еще не понимаешь во мне? - спросила Нина и, помолчав, сама ответила: - Когда вижу почтальонов, я обхожу их. Я ненавижу ночь, я боюсь войны. И то, что многие женщины еще носят телогрейки и сапоги, а я платья и туфли, - это тебе понятно? Мне не так легко жилось… И живется. Как хочется тишины, Сережа!..
– Как ты могла подумать, что я осуждаю тебя? За что? - Он обнял ее, увидел на ее плече, на сером свитере темное пятнышко грубой штопки, выговорил шепотом, задохнувшись от нежной жалости к ней: - Я не осуждаю тебя. Ты так подумала?..
