Подобное соседство начало напоминать Левиттаун, а главное — соседи были весьма странные. Едва ли не каждая мало-мальски экстремистская клика, банда сепаратистов или другое подобного толка сообщество могло теперь позволить себе обзавестись домом в лагранжианах. Л2, к примеру, приобрела известность как Саргассова точка среди пилотов, которые тщательно ее избегали; а те, кому все же случалось через нее пролететь, именовали ее игральным автоматом — причем без тени улыбки.
Некоторые из групп не желали отягощать себя обслуживанием сложного оборудования. Такие рассчитывали существовать в чисто пасторальном запустении внутри того, что, по сути, представляло собой большую и пустую консервную банку. Строители часто бывали счастливы оказать им подобную услугу, понимая, что, если смонтировать этим недоумкам все это дорогостоящее оборудование, оно все равно будет варварски загублено. Каждые несколько лет одна из таких колоний раскалывалась и запускала своих обитателей в открытый космос. Еще чаще происходило какое-нибудь нарушение экосистемы, и тогда люди отдавали концы от голода или удушья. При этом всегда находились желающие занять одно из пустующих поселений, простерилизовать его вакуумом и продать по сходной цене. На Земле всегда хватало изгоев и разочаровавшихся. ООН готова была от них избавиться и лишних вопросов не задавала. То было время спекуляции — внезапных возвышений и грязных приемчиков. От сделок, что заключались в те дни, пришел бы в ужас даже флоридский торговец недвижимостью.
Саргассова точка инкубировала в себе культуры, которые скорее напоминали раковые опухоли, нежели человеческие сообщества. Самые репрессивные режимы за всю историю человечества зарождались и гибли в лагранжианах.
Но Ковен был не из таких. Хотя на Л2 его обитатели жили всего пятьдесят лет, их вполне можно было считать старожилами. И, подобно всем первым поселенцам, их поражал образ жизни соседей. Все прежнее было напрочь забыто. Возраст, благосостояние и окружение вначале разрыхлили сообщество, а затем сплотили в жизнеспособную группу с удивительной долей личной свободы. Либерализм тайком заполз в их умы. Группы реформаторов сменили прежних сторонников «жесткой руки». Ритуал вновь отошел на задний план, и женщины обратились к тому, что, пусть даже сами они того не знали, составляло изначальную этику их группы — к лесбийскому сепаратизму. Термин «лесбийский», впрочем, уже не имел своего прежнего строгого значения. Для множества женщин на Земле лесбис сделался откликом на те несправедливости, что они терпели от мужского пола. В космосе же, в изоляции, оно сделалось естественным порядком вещей, неоспоримой основой всей реальности. Мужчины вскоре стали смутно припоминаемой абстракцией, страшилками для детишек — причем страшилками не особенно занимательными.
Искусственное размножение так и осталось мечтой. Чтобы зачать, женщинам требовалось импортировать сперму. Технология была весьма проста и незатейлива: зародышей мужского пола определяли в Матке на ранней стадии и уничтожали. Но со спермой, как и со всем остальным, лозунгом по-прежнему было «caveat emptor».
Робин легко кралась на цыпочках по кривому коридору. Гравитация на Ковене снимала усталость, которую Робин уже чувствовала в спине и плечах. Но, даже совсем измотанная, она бы этого не показала — как не показала бы и той жестокой хандры, что всегда преследовала ее после того, как она стояла на страже.
Одета она была в старомодный скафандр с водяным охлаждением, а шлем с засунутыми туда перчатками и ботинками тащила под мышкой. Скафандр был совсем растрескавшийся и залатанный, весь металл на нем побурел. На инструментальном ремне висел автоматический кольт 45-го калибра, а также резной деревянный амулет, украшенный перьями и птичьей лапкой. Босоногая, с длинными бордовыми ногтями на руках и ногах, светлыми растрепанными волосами, с заляпанными пурпуром губами, да еще с болтающимися из проколотых мочек и ноздрей колокольцами, Робин вполне могла бы сойти за величайшее достижение исчезающей варварской культуры. Внешность, впрочем, бывает обманчива.
Правая рука Робин вдруг задрожала. Девушка остановилась и посмотрела на свою руку, не меняя выражения лица. Изумрудный Глаз, вытатуированный в самом центре ее лба, принялся источать пот. Ненависть вскипела в ней, будто чайник на плите. Эта рука была не ее, не могла ей принадлежать, ибо это означало, что она переживает. Глаза Робин сузились.
— Прекрати, — прошептала она, — или отрежу.
Девушка говорила совершенно серьезно и, чтобы это подтвердить, даже указала ногтем большого пальца на обрубок мизинца. Самым сложным, что удивительно, оказалось отчаянно дергающейся рукой довести нож до нужного места.
Дрожь прекратилась. Порой угрозы бывает достаточно.
