Затем она зачитала свое заявление на французском. Потом еще раз, с запинками, на русском. Далее она уступила свое кресло женщине из феминисток, которая зачитала его на китайском. Еще ожидала своей очереди добрая дюжина переводчиков, людей и титанид. Сирокко надеялась достучаться до каждого нового гражданина Беллинзоны.
Когда Фее наконец удалось сесть в сторонке, чувствовала она себя предельно опустошенной. Сирокко, казалось, бесконечно долго работала над своей речью — и вроде бы никогда не была способна сказать все, как надо. Ей все время чудилось, что должны быть некие звучные декларации. Жизнь, Свобода и, быть может, Счастливое Будущее.
Поняв, что это ни к чему хорошему не приведет, Сирокко опять впала в прагматизм. В тот самый, что-верно служил ей всю ее долгую жизнь. «Все будет так и вот так, вы, безмозглые кретины. Только попробуйте встать у меня на пути — и я вас по стенке размажу».
Даже при мысли о лучших побуждениях во рту у нее появлялась горечь — а в своих побуждениях Сирокко была далеко не уверена.
Жизнь в Беллинзоне никак нельзя было назвать вялой. Повсюду безумствовала смерть, которая подстерегала тебя за каждым углом. Для людей, имеющих влияние, так было гораздо удобнее и намного спокойнее. Впрочем, никто не знал, когда этот заправила получит по мозгам, и тогда все приготовления к мягкой посадке окажутся бесполезными. И все же это было лучше, чем находиться в безликой толпе. Для человека толпы Беллинзона оказывалась особым видом ада. Люди не только постоянно находились под угрозой порабощения… еще им просто нечего было делать.
Разумеется, существовала потребность выживания. Она хоть как-то занимала людей. Но ведь это была не работа. Не возделывание собственных полей — или даже полей землевладельца. В большинстве сообществ мужчины повиновались Боссу, Сегуну, Барону, Королю… короче, каком-нибудь местному мистеру Большой Шишке. Положение женщины было гораздо хуже, если только ее не принимали к себе феминистки. Женское рабство было еще более безнадежным. Ничего похожего на трудовое рабство, которое испытывали мужчины. Нет, еще и древнее сексуальное рабство. Женщин покупали и продавали в десять раз чаще, чем мужчин.
А когда ты становился окончательно бесполезен… так ведь был еще и квартал мясников.
Хотя на самом деле ради мяса убивали сравнительно мало. Такое случалось, но благодаря манне и боссам все находилось под достаточно жестким контролем. Тем не менее, при нехватке пищи многие трупы вместо погребальных костров отправлялись сначала на крюк, а потом под нож и на сковородку.
Большую проблему составляла скука. Она порождала преступления — бессмысленные, беспорядочные убийства — как будто Беллинзона нуждалась в лишних поводах для насилия.
Справедливости ради можно было сказать, что Беллинзона созрела для перемен. Любых перемен.
Так что, когда над городом проплыл дирижабль, вся жизнь словно остановилась.
Беллинзонцы и раньше видели пузырей, но издалека. Люди знали, что пузыри огромны. Многие и понятия не имели, что они еще и разумны. Большинство людей знало, что дирижабли не приближаются к городу из-за его костров.
Но Свистолета костры, очевидно, не беспокоили. Он подплыл к городу так, будто ежедневно это делал, и бросил свою гигантскую тень от Трясины Уныния аж до Конечных пристаней. Размером пузырь был едва ли не с весь Мятный залив. Дальше он просто повис в воздухе — и ничего громаднее никто из жителей Беллинзоны еще не видел. Могучие хвостовые плавники Свистолета лениво шевелились — настолько, насколько этого было достаточно, чтобы держаться над центром города.
Одного этого с избытком хватило, чтобы все в Беллинзоне остановилось. А потом на боку Свистолета возникло лицо — и лицо это завело поразительные речи.
Через двадцать оборотов после узурпирования власти Сирокко уже пожалела о том, что не оставила Беллинзону в покое. Да, она заранее предвидела сложности, но это не меняло того факта, что они ее утомляли. Она вздохнула и продолжала слушать. В настоящий момент было бы гораздо лучше, если б те, кого она рассчитывала видеть своими союзниками, признали свершившийся факт ее воцарения без демонстрации силы.
Демонстрация еще, разумеется, потребовалась, но Сирокко этого ожидала. Из поименно названных двадцати пяти восемнадцать уже пошли в расход. Семеро пришли безоружными, чтобы заявить о своей преданности новому боссу. Сирокко ни на секунду не сомневалась, что не может доверить ни одному из них даже медной скрепки, но почла за лучшее позволить им утонуть в собственной алчности. Пусть составят заговоры и будут повешены после подобающего судебного процесса. Процесс этот следовало расценивать как справедливый — даже если исход игры был заранее предрешен.
Так что в каком-то смысле плохие парни проблемы не составляли. Обычно головные боли доставляли как раз хорошие малые.
