Если Сталин думал, что среди югославских коммунистов найдется немало «здоровых элементов», которые свергнут «политических акробатов», находившихся у власти в Белграде и приведут страну в круг других «сателлитов», то он сильно ошибался. Уже начиная с 29 июня стало очевидно, что Тито полностью контролирует ситуацию. Его поддерживали все три органа власти, партия, армия и полиция, средства массовой информации он также держал в руках. В Белграде и во всей стране жизнь текла как обычно: международная телеграфная и телефонная связь работала без перебоев, поезда ходили регулярно, незаметно было особых военных мер и новых дорожных заграждений. Представители власти вели себя хладнокровно, как будто ничего не случилось. Тито, которого уже некоторое время не было в столице, 30 июня снова появился перед общественностью. Целых два часа он посвятил посещению стройки, где возводили Новый Белград, ставший визитной карточкой режима. Чтобы подчеркнуть единство югославских народов, его сопровождали два сербских генерала, Вукманович – Темпо и Коча Попович, и два хорватских политика, Владимир Бакарич и Иван Краячич – Стево[1167]. Тогда же он в первый раз не надел на официальное мероприятие один из своих бросающихся в глаза мундиров, а был в гражданской одежде. Было очевидно, что он хочет
и внешними штрихами подчеркнуть новый облик КПЮ. Молодежные рабочие бригады, которые строили Новый Белград по советскому образцу – на основе добровольного ударного труда, приняли его с большим воодушевлением. Он без специальной охраны ходил среди тысяч девушек и юношей, разговаривал с ними и интересовался, как продвигается работа[1168].
Быстрый, решительный и исполненный достоинства ответ югославских руководителей на бухарестскую резолюцию убедил Лондон и Вашингтон в том, что Тито не последует примеру многочисленных, тоже мужественных коммунистов, которые в прошлом постыдно отреклись от своих идей, как только их обвинили в отклонении от партийной линии. «Тито горд, дерзок, а главное – занял нынешнее положение без непосредственной помощи советской армии» [1169]. Также это означало, что он сжег за собой все мосты. Произошло, как писал Cеcил Кинг, английский поверенный в делах в Белграде, одно из важнейших событий в истории коммунизма. Впервые стало возможным развитие еретического течения, опирающегося на территориальную базу. Вероотступник Лев Троцкий, например, имел в своем распоряжении только виллу в Мексике, но, несмотря на это, его убили ледорубом. Последствия отступничества, глубоко укоренившегося в европейском государстве, будут беспримерно тяжелее, их можно сравнить только с теми, которые вызвал в глубоком прошлом раскол между Римом и Византией[1170].
Если бухарестская резолюция спровоцировала появление множества слухов, комментариев и интерпретаций на Западе, то не меньшее удивление она возбудила и в государствах-сателлитах, даже в кругах, близких к правительственным верхам. Партийная дисциплина и заговорщический образ мышления как в Югославии, так и в других странах, не допускали, чтобы известие о конфликте между Тито и Сталиным дошло до тех, кто не имел права о нем знать. В связи с этим примечательно свидетельство Вольфганга Леонгарда, молодого и многообещающего функционера ЦК КП Германии в советской зоне. Когда пришла весть об отлучении, по его словам, главная штаб-квартира партии превратилась в улей: хотя Советский Союз только что принял распоряжение о блокаде Берлина, о ней почти не говорили, настолько сильным было потрясение от резолюции Информбюро. Ответ югославов, который не опубликовала ни одна газета советского блока, но «БиБи-Си» и «Голос Америки» передавали во всех подробностях, вызвал еще большую сенсацию. В том, что Тито и его товарищи не подчинились и не признали своих ошибок, коммунистические активисты повсюду в Европе увидели вызов, который радикально разрушил не только догму критики и самокритики, но и систему сталинизма в целом[1171].
