Возможно, в том числе и из-за упомянутого инцидента он был вынужден в следующем году передать свою должность командующего Верховным штабом Коче Поповичу и уехать для повышения квалификации в Москву, в Академию им. Ворошилова. Там он еще больше запутался в сетях НКВД, который стал его шантажировать из-за связи с дочерью одного советского генерала (Йованович был женат, а в партии всё еще господствовало пуританство военных лет). И это, судя по всему, стало известно югославским тайным службам. В мае 1948 г., по возвращении на родину, его ждал очень холодный прием: с остальными 16 товарищами, обучавшимися в Советском Союзе, он предстал перед особой комиссией, во главе которой стоял заместитель министра обороны Иван Гошняк. Что, вероятно, очень его обидело. Во время встречи с Тито он вел себя, по словам самого маршала, «как мокрая курица»[1195]. Хотя его еще можно было увидеть в кругу ближайших соратников Тито, стало очевидно, что югославское руководство ему больше не доверяет. Ему предоставили довольно скромную должность начальника Военной академии, что его очень разочаровало и уязвило его гордость. Уже во время ареста Жуйовича и Хебранга ходили слухи о связи Йовановича с ними, но они затихли, когда показалось, что он поддерживает линию Тито. Впервые после возвращения из Советского Союза он появился перед общественностью, когда вместе с другими генерал-полковниками югославской армии (всего их было пять) стал делегатом на партийном съезде в Белграде. Хотя его роль в работе съезда не была значительной, его всё же избрали членом комиссии по подготовке новой программы партии[1196].
Неудавшийся побег, для Йовановича закончившийся смертью, а для его черногорских товарищей – арестом, стал настоящей сенсацией и возбудил сильное любопытство. Сразу же появились слухи, что авантюра несчастного генерала является частью продуманного политического плана, цель которого – подорвать твердость позиций белградского правительства. За осуществление его якобы несут ответственность А. Я. Вышинский и румынский министр Анна Паукер. По слухам, эти партийные и государственные руководители прибыли в Белград не только из-за международной конференции о плавании по Дунаю, организованной в августе 1948 г., но прежде всего для того чтобы подготовить побег некоторых югославских деятелей, которые сразу же по прибытии в Бухарест должны создать эмигрантское правительство. Советский Союз и его союзники признали бы это правительство, что дало бы ему возможность призвать югославских коммунистов к восстанию и обратиться к восточным армиям за помощью[1197]. Факт, что Арсо Йованович при побеге в Румынию взял с собой печать Генерального штаба ЮА, только укрепило эти подозрения, ведь нетрудно было представить себе, что ей он заверил бы призыв к Красной армии вмешаться в ситуацию в Югославии и свергнуть титовскую клику предателей [1198].
Это событие сильно обеспокоило югославское руководство. Как Йованович, так и его товарищи Бранко Петричевич и Владо Дапчевич – обоих арестовали – входили в число наиболее авторитетных партизанских борцов. Петричевич тесно сотрудничал с Вукмановичем – Темпо в политическом руководстве армии и на V Съезде был избран в комитет по редакции устава партии[1199]. В том же ключевом учреждении работал и Дапчевич, который к тому же являлся сводным братом Пеко, одного из известнейших генералов ЮА. Вукмановича – Темпо это событие настолько потрясло, что он предложил Тито уйти в отставку, которую тот не принял. Естественно, в Белграде тут же приняли меры, чтобы подобные дезертирства более не повторялись. Усилили контроль на границах и аннулировали все паспорта, чтобы не вводить их владельцев – а ими являлись лишь представители руководства режима – в искушение. Однако, несмотря на все меры по укреплению безопасности, 14 августа удался еще один побег, вызвавший широкий резонанс: Перо Попивода, который только 17 июля получил звание генерал-майора, на самолете эмигрировал в Бухарест. Там он в конце месяца выступил с заявлением, что оставил родину, поскольку не хочет стать жертвой «террориста» Ранковича[1200]. Большинство и тех, и других приверженцев Сталина являлись черногорцами, что отвечало эмоциональному настрою населения этой республики. Помимо традиционной привязанности к России тут нужно учитывать и разочарование многих партизан и их семей, возникшее из-за трудных условий жизни в послевоенной Югославии: «Если русские придут, настанет справедливость, будут места и зарплата!»[1201]
