Тито и товарищи полностью

Эти суровые слова, самые жесткие из всех, какие когда-либо высказывались в советской прессе, были подписаны прописными буквами и жирным шрифтом аббревиатурой «Цека», что само по себе вызывало ассоциацию с Центральным Комитетом: это, конечно, придавало статье дополнительный вес. По мнению специалистов британского посольства в Москве, в тексте, полном резких ироничных высказываний и повторения одних и тех же мыслей, проявлялись характерные черты стиля Сталина. Очевидно, этого не могли не заметить и руководители в Белграде. До тех пор многие югославские коммунисты утешались тем, что советская печать выступает в полемике против них не так враждебно, как пресса в государствах-сателлитах, и именно из-за относительной сдержанности ее критики даже надеялись на возможность примирения. Поэтому статья в Правде подействовала на них как холодный душ, что доказывает и тот факт, что ни пресса, ни радио о ней не упомянули. Чтобы еще усилить выпад, Правда в том же номере опубликовала некролог Арсо Йовановичу, «недавно варварски убитому в Югославии», память о котором дорога «всем, кто боролся против фашизма». На следующий день статью перепечатал орган советского правительства Известия, добавив к ней и направленное против югославских руководителей письмо генерала Перо Попиводы, впервые напечатанное в Правде 27 августа. Кремль, очевидно, хотел подчеркнуть, опираясь на весь свой авторитет, каким непростительным грехом является национализм, и предупредить не только югославов, но и других «сателлитов», что интернационализм, в смысле полного подчинения Москве, есть неотъемлемый императив для каждой социалистической партии и социалистической страны[1237].

Из-за этих нападок со всех сторон, выставлявших Тито главным врагом пролетариата (говорилось также и о его связях с югославскими буржуазными кругами, и о тайных встречах с посланцами американцев), многие думали, что Сталин попытается устранить его насильственным путем. «Убийство Тито, – писал американский дипломат Роберт Б. Римз из Белграда 15 сентября 1948 г., взвешивая, что может сделать Сталин, чтобы его свергнуть, – для Информбюро, вероятно, самая конкретная политическая возможность». Но добавлял, что для этого «нужно было бы сперва проникнуть в одну из самых мощных систем безопасности в мире», и что в случае смерти Тито можно ожидать беспорядков или попыток государственного переворота, и тогда его место мог бы сразу же занять Ранкович или кто-то другой[1238]. Югославские власти, осознававшие, что эта опасность вовсе не выдумана, путем введения жестких мер обеспечили безопасность маршала и его ближайших соратников. Тито, Кардель, Ранкович и Джилас больше не появлялись перед общественностью вместе и перемещались только в сопровождении до зубов вооруженных подразделений. Когда в начале сентября 1948 г. Тито посетил Загреб, он приехал с тремя бронированными поездами, оборудованными пулеметами и двумя легкими танками[1239].

Раскол с Москвой был очень труден для Тито, ведь как дисциплинированный коммунист он ощущал его как разрыв со всем своим прошлым. В его кругу были убеждены, и сам он был того же мнения, что из-за стресса, которому он подвергся, у него начался приступ желчекаменной болезни, что с ним уже случалось во время войны[1240]. В то время он часто нервничал и у него бывали вспышки злости даже по отношению к своим ближайшим соратникам, хотя при этом он умел выказать им и человеческую теплоту, которую потерял в конце войны и после нее. Во время встреч с советским посланником А. И. Лаврентьевым он старался скрыть нервное напряжение, но секретные службы знали о его реальном самочувствии, поскольку имели своих соглядатаев в его ближайшем кругу. Но хотя конфликт со Сталиным принес ему душевные муки, он не колебался[1241]. Он понимал, что при столкновении нет среднего пути – либо сдача позиций диктатору, либо тотальная политическая вражда. «Все мы, – говорит Кардель о себе и своих товарищах в Политбюро, – в тот момент несли большую ответственность за решение этой дилеммы, но ответственность Тито была наибольшей и тяжелейшей. Ведь Тито приобрел во время нашей народно-освободительной борьбы такой личный авторитет, что его слово в этом случае означало также окончательное принятие решения по этой дилемме»[1242].