Югославские руководители знали об этом, ведь закон о самоуправлении они сформулировали таким образом, чтобы власть осталась в руках менеджеров, а не рабочих. Но из пропагандистских соображений они не хотели этого признавать и беззастенчиво позиционировали свою модель общественного устройства как единственное верное решение для социалистических стран в современных условиях индустриального мира. Тито в своих выступлениях неоднократно подчеркивал, что нельзя ждать, пока отдельные представители рабочего класса достигнут необходимой для самоуправления зрелости. Напротив, он считал, что люди должны привыкнуть к своим правам и обязанностям именно в ходе борьбы за осуществление принципов системы самоуправления[1414]. Кардель был еще более искренен, когда в конце жизни признал, что в первые годы самоуправление являлось «скорее формой демократии, нежели принципом общественно-экономических отношений»[1415]. Однако он предавался иллюзии, что исправил эту аномалию введением своих комплексных мер.
«Самоуправление» на деле долгое время оставалось политико-идеологическим лозунгом, за которым скрывалась совершенно иная реальность. «Рабочие советы всё еще не улучшили производство и экономику, – жаловался в конце 1954 г. Добрица Чосич. – Они предоставляют большие возможности инициативе, но также и безделью. Много слов, но мало истинной демократии»[1416]. Несмотря на это, ссылаясь на Парижскую коммуну 1871 г., «самоуправление» ввели также в общественную администрацию от общин до республик, будучи уверенными, что оно является высшей формой современной демократии[1417]. «Если смотреть в целом, – полагал Коча Попович на закате Югославии, – то мне кажется, что к настоящему самоуправлению мы не были готовы. Ведь самоуправление предполагает наличие развитого, цивилизованного общества, как, например, в Швейцарии. Как, скажем, могут сосуществовать самоуправление и безграмотность или массовая халатность не только в общегражданском понимании общих интересов представителей современного общества, но даже в таких элементарных вопросах, как общественная гигиена? Когда Кардель формулировал свои теоретические концепции, по всей видимости, он думал о Словении, но никак не о Косове…»[1418]И он был прав, поскольку Кардель не был способен полностью осознать разноликость югославского государства, а если и осознавал, то исходил из постулата, что «Словения должна быть приемлемой для Югославии, а Югославия – такой, чтобы Словения могла ее принять». «Этот его пророческий тезис, – констатировал Тито на закате жизни, – говорит обо всем»[1419]. Но прежде всего этот тезис подтверждал подозрение, которое стало укрепляться в некоторых, прежде всего сербских, регионах во второй половине 1960-х гг., что «система общественного самоуправления – это маскировка национализма и бюрократической монополии. Самоуправление противоречит югославянству и социалистическому единству Югославии и разрушает их: оно создает законный этатизм, партикуляризм и укрепляет власть национальных олигархий»[1420].
«Югославский эксперимент» возбудил большой интерес в левых кругах Западной Европы, прежде всего в Скандинавии, тем более что уже в 1951 г. пленум ЦК КПЮ отказался от монополии на идеологию и открыл дорогу свободному обмену мнениями по теоретическим вопросам: «Развитие новых теоретических взглядов в КПЮ происходит на основе дискуссий и борьбы идей. <…> Члены КПЮ имеют полное право свободно высказываться и обсуждать теоретические идеи отдельных членов Партии, невзирая на то, какую должность они занимают…»[1421] Об интересе к самоуправлению в мире свидетельствуют два сборника статей и исследований, которые в 1972 г. подготовил для внутреннего пользования Центр общественных исследований при Президиуме СКЮ[1422]. Итальянские левые круги были воодушевлены меньше, чем скандинавы, в 1960 г. они, по словам Биланджича, хотя и оценили лавирование Югославии между Сциллой и Харибдой, т. е. между сталинизмом и капитализмом, но смотрели на него с большим скепсисом: «Сейчас вы счастливы в этой вашей утопии, но вас ждет настоящий ад, когда иллюзия развеется»[1423].
