Реформистский энтузиазм, как и эскалация вооружений, требовали намного больше финансовых средств, чем могла предоставить югославская экономика. Население, особенно городское, существовало на пределе прожиточного минимума, что выразилось, помимо прочего, в быстром росте преступности[1424]. Большинство партийных теоретиков – Кардель, Бакарич, Пияде, Джилас, – которые критиковали не только советскую систему, но всё чаще и югославскую[1425], были слишком увлечены теорией, чтобы замечать тяготы повседневной жизни. Насколько далеко они зашли, отвергая советскую модель, ясно демонстрирует речь Джиласа на IV Пленуме ЦК КПЮ в начале июня 1951 г. Он обвинил КПСС в том, что она уже давно не является марксистской ни на практике, ни в идеологии. Он объяснил это отсутствием двух важных элементов: свободы мнений и внутрипартийной демократии. В современной Советской России, считал Джилас, только одна личность имеет монополию на идеологию, и это напоминает абсолютный авторитет предводителя какой-либо религиозной секты. В прошлом югославская партия не имела иммунитета к таким отклонениям. Однако в последнее время из-за сдвигов в экономическом развитии великих мировых держав обстоятельства изменились. Пройдя начальную революционную фазу, Советский Союз повернулся к «великорусскому государственному капиталистическому империализму», который вверг его в современный кризис. Единственный выход из него – отказаться от сталинской практики и рассматривать марксизм как научную доктрину, которая может развиваться и победить в условиях свободного обмена мыслями[1426]. Венцом полемики стала речь Тито в Титограде 13 июля 1951 г. В ней он заклеймил советскую политику по отношению к странам-сателлитам, чьи территории оккупировала советская бюрократия. А под пятой последней нет места для демократии. Но как будто и этого было мало, он высказал мнение и о самом Сталине, которого обвинил в том, что он хочет властвовать над миром, а на людей смотрит как на безликую массу, не имеющую собственного сознания, которую можно просто использовать. Свою филиппику он заключил утверждением, что Сталин известен миру не «благодаря своей мудрости, а благодаря своим усам» [1427].
За словами последовали и действия. Так как югославские власти понимали, что после разрыва со Сталиным они должны укрепить свою популярность в массах, по большей части враждебно относившихся к коммунистическому режиму, они приняли ряд либеральных законов в общественной и культурной сфере. 1 января 1950 г. они объявили амнистию более 7 тыс. политических заключенных (разумеется, исключая информбюровцев), стали в определенной степени допускать критику, смягчили ограничения на поездки за границу для студентов, интеллектуалов и спортсменов и ослабили давление на религиозные группы. А прежде всего – внесли изменения в пятилетний план, предусматривавший ударную индустриализацию. Уже 12 ноября 1950 г. Тито в интервью для агентства печати Западной Германии заявил, «что такого пятилетнего плана, каким был первый, больше не будет». Он подчеркнул, что югославская экономика всё больше будет ориентироваться на товары широкого потребления, поскольку «в следующие пять лет мы должны прежде всего поднять уровень жизни» При этом он признал, что национализация мелких предприятий была ошибкой и что в ближайшее время некоторые из них будут возвращены собственникам[1428].
Существенным шагом в направлении либерализации стало выступление Эдварда Карделя 31 марта 1952 г., в котором он представил проект закона о народных комитетах. Сначала, опираясь на марксистскую идеологию, он показал, каким образом советская система трансформировалась в бюрократический деспотизм, затем обрисовал наиболее важные особенности югославской системы. Она должна была основываться на самоуправлении рабочего класса, на полноценном развитии демократии, общественной и экономической жизни с помощью органов самоуправления, рабочих и народных комитетов и по возможности на как можно более широкой децентрализации и либерализации. Цель коммунистов – создание нового беспартийного общества, в котором каждый гражданин будет прямо и сознательно, без посредников, принимать участие в организации общественных дел и в строительстве социалистической демократии[1429]. «Во время выступления Карделя, – прокомментировал Коцбек в дневнике, – я мгновенно почувствовал, что, несмотря на иногда даже впечатляющие усилия партии, суть “народной (или социалистической) демократии” в организации чисто внешней, механистической жизнедеятельности, <…> вне зависимости от субъективных потребностей человека. Несмотря на проведенный анализ системы коммунистической демократии, политическая спонтанность оказалась недосягаемой – из-за наличия только одной политической организации, навязывания единственно возможного мировоззрения и секретной организации политической полиции»[1430].
