Несмотря на справедливость этой критики, интеллектуальное пространство в югославской реальности всё больше расширялось. Власти отказались от политики русификации, усиленно проводившейся в 1945–1947 гг., и в январе 1950 г. приняли резолюцию, согласно которой изучение русского языка в школах стало таким же, как изучение других иностранных языков. Русские учебники, особенно по общественным наукам, заменили, а Коммунист в августе того же года оповестил, что сталинский «Краткий курс истории КПСС» больше не входит в список обязательной партийной литературы. 23 сентября в Белграде даже открылась выставка Мичи Поповича, и на ней была представлена брошюра, в которой художник резко критиковал любой тоталитарный контроль над искусством. Печатный орган сербского Народного фронта 20 октября дал комментарий, что «некоторые взгляды Поповича не верны, но никто не лишает его права их высказывать»[1431]. Эту либеральную тенденцию подтвердил в начале октября 1952 г. III Конгресс литераторов в Любляне. В речи на его открытии Мирослав Крлежа, который к тому времени преодолел свои страхи, подчеркнул необходимость свободы творчества. Он осудил отказ от участия в общественной жизни тех, кто утверждал, «что революции приходят и уходят, а лирическая поэзия остается», при этом отверг и точку зрения тех, кто считал, что при социализме возможна только ангажированная и тенденциозная литература. Его выступление было характерным для интеллектуальной атмосферы, которая сложилась в Югославии в начале 1950-х гг. Агитпроп был преобразован в Комиссию по культуре и просвещению, контролировавшую все средства массовой информации, воспитательные учреждения и сферу искусства, причем отменили превентивную цензуру, но только не обязанности тех, кто следил за тем, чтобы работники радиовещания, образования и культуры придерживались линии партии. Вопреки всему в интеллектуальной жизни на всех ее уровнях стало чувствоваться влияние Запада, его стилей и моды. На тягу к обновлению и искушения, обуявшие деятелей искусства и других интеллектуалов, власть смотрела одобрительно, но и с некоторым беспокойством, опасаясь, что Запад приманит их «мелкобуржуазными» посылами, и они попадут в его силки. Не случайно речь Мирослава Крлежи на конгрессе писателей прочитали и поддержали Эдвард Кардель и Милован Джилас[1432]. Подозрительность партийных руководителей по отношению к интеллигенции в целом, а к гуманитарной – в особенности, осталась, хотя чаще стали высказываться и более толерантные мнения [1433]. В этом смысле характерны республиканские съезды СК Сербии, Хорватии, Словении и Македонии 1954 г., на которых было четко сформулировано требование «свободы в сфере науки, искусства и культуры». К глубокому возмущению советских наблюдателей, Кардель на съезде в Сербии даже заявил, что «гангстерская» литература и голливудские фильмы являются «первым шагом на пути к более высокой культуре»[1434]. В освобождении творчества от пут соцреализма, который в Советском Союзе проповедовал Андрей Жданов и который после войны стал популярен и в Югославии, вероятно, определенную роль сыграло отрицательное отношение Тито к этому стилю. «Как ты смотришь на социалистический реализм?» – спросил его Дедиер в 1952 г. «Это, братец мой, как будто лопатой намалевано»[1435].
<p>VI Съезд КПЮ</p>
