Тито и товарищи полностью

Место председателя Союзной скупщины занял бывший товарищ и противник Джиласа Моше Пияде, в Исполнительный комитет были включены еще двое: словенец Миха Маринко и серб Петр Стамболич. Таким образом, в Комитете укрепилась группа ортодоксальных коммунистов. Черногорские студенты, которых в Белграде было особенно много, в большинстве своем симпатизировали Джиласу. Во время травли, объектом которой он стал, они печатали и распространяли листовки в его защиту. Власти арестовали около десяти инициаторов этой акции, а несколько черногорских офицеров были перемещены на всякий случай в глубь страны[1534]. Пеко Дапчевича сняли с должности командующего Генеральным штабом и он вынужден был довольствоваться должностью члена союзного правительства[1535]. Но всё это коснулось не только черногорцев: большая часть интеллектуальной элиты, для которой Джилас был идолом, «самой продвинутой фигурой в югославском революционном движении», была напугана, она ощутила себя на одной с ним скамье подсудимых: «Коммунисты первыми отобрали свободу у себя, потом у других. Это большая трагедия нашего бытия. Революция превратилась в религию. <…> Партийная бюрократия боится всех, кто мыслит», – написал в своем дневнике Добрица Чосич, а его друг писатель Оскар Давичо даже угрожал покончить с собой[1536].

Дошло и до небольших чисток, наиболее подходящей жертвой стал Душан Диминич, член ЦК СК Хорватии и главный редактор еженедельника Naprijed. Большинство тех членов партии, которые вчера еще были воодушевлены Джиласом и пропагандировали его идеи, сейчас посыпали голову пеплом и громко заявляли, что решение ЦК СКЮ политически взвешено и логично[1537]. Джилас и Дедиер были 30 января оповещены, что они не имеют права покидать страну, в связи с этим провалился их план отправиться в Скандинавию. Справедливости ради следует сказать, что бывшие товарищи, начиная с Тито и Ранковича, предлагали Джиласу поговорить, но он не принял предложения, поскольку решил порвать отношения не только с ними, но и с идеологией[1538]. На это решение не повлияло даже то, что он остался без министерской зарплаты, его жена не работала и семья жила только на гонорар (220 тыс. динаров), который он получил за свои роковые статьи[1539]. (Гонорар был вовсе не маленьким, поскольку в среднем зарплата в Югославии была приблизительно 9 тыс. динаров). Эти деньги он хотел подарить библиотеке в Никшиче, но руководство ему эту сумму вернуло, не желая иметь дела с грязными деньгами предателя социализма. «Моя мать, благоразумная черногорская крестьянка, говорит: “Бог их благослови, иначе у нас не было бы денег”»[1540].

Спустя два месяца Джилас, за которым бдительно следило УГБ, решил выйти из СКЮ. Согласно рассказу Дедиера, «одна словенка, которая была его главным связующим звеном с этой республикой и которая его постоянно уговаривала писать эти статьи, плюнула ему в лицо, когда он со шляпой в руках появился на встрече партийной ячейки в элитном округе, где жил». Джилас ответил ей со всей страстью своего пламенного характера[1541]. Спустя некоторое время он появился перед домом Марии Вилфан, жены личного секретаря Тито, которая в Дединье возглавляла упомянутую ячейку. Он позвонил, и двери открыл средний сын Вилфана, тринадцатилетний Ерней. «Отдай это матери», – сказал он и вручил ему партийный билет[1542].

После устранения Джиласа из политической жизни, Ранкович оказался в стороне, но это не означало, что он не вел закулисную игру. С помощью своих агентов в партии он оказывал влияние на общественное мнение внутри СКЮ таким образом, что афера Джидо не могла закончиться никак иначе, кроме как драматичным приговором, вынесенным на III Пленуме. По словам Дедиера, именно Ранкович уговорил Тито расправиться с Джиласом подобным образом, поскольку хотел отделаться от опасного соперника, после падения которого он начал хорошо спланированную травлю. Более того, одним ударом он хотел свалить и Карделя, поскольку намеревался стать «первым хозяином» при Тито (так его называли люди из ближнего окружения). Кардель узнал об этом и поэтому обострил свои отношения с Джиласом, хотя вначале он не был склонен поддерживать его полное отстранение от власти. «На III Пленуме, – рассказывает Дедиер, – он через очки, которые ему помогали скрыть свои мысли, постоянно бросал взгляды на Ранковича. Не прошло и года после смерти Сталина, как в январе 1954 г. было разбито единство “югославской четверки”»[1543].