Джилас был воодушевлен исходом процесса. «Этот приговор – прекрасная и великая вещь», – сказал он друзьям (и конечно же, УГБ). «Это дело рук Тито. Благодаря этому авторитет Тито возрос во всей стране и в мире. Приятно удивлен наличием демократии у нас <…> Я ожидал двух-трех лет строгого режима». Он поклялся, что будет уважать решение суда и что больше не будет иметь дела с политикой. Но спустя некоторое время изменил свое мнение, расстроившись, когда власти лишили его военной пенсии, которую он получал на протяжении всех последних месяцев и когда начались гонения на людей из его круга. Его выселили из виллы, где он жил, предоставив апартаменты в центре города, которые находились под строгим полицейским надзором. Помимо всего прочего, сотрудники УГБ часто устраивали провокации ему и его жене, пытались разрушить их брак и угрожали им физически. Из-за всего этого Джилас в своих заявлениях был импульсивен, с насмешкой отзывался о женах высших руководителей, указывал на то, что в Югославии люди занимают должности не за способности, а за доверие и преданность режиму. О жизненном стандарте в государстве он говорил следующее: «Как правило, у нас почти все культурные люди худые. Чего не скажешь о руководителях, которые только жрут и разбазаривают народное имущество. Если бы не это мотовство, другие люди не жили бы так бедно»[1552]. В апреле 1956 г. он отправил два письма на имя Моргана Филлипса, секретаря британской лейбористской партии, в которых просил его поддержки[1553]. Филлипс в письме Тито акцентировал внимание на «человеческой стороне проблемы», тем самым ухудшив положение, поскольку югославы в газете Borba ответили, что лучше бы они беспокоились о «человечности» колониальной власти Великобритании на Кипре и в Кении[1554]. Уже в конце мая 1956 г. Джилас во время визита Тито в Москву послал открытое письмо в New York Times, а в начале июня, воспользовавшись случаем, дал интервью Джиму Беллу, директору европейского бюро американской газеты Times, с очевидным намерением своей критикой режима заслужить ореол мученика. Но с этим ему не повезло – сам Ранкович заявил, что власти не будут реагировать, и тогда он обратился к французской общественности и опубликовал в Paris Press и в Journal Amerikan статью, в которой обвинил Хрущева в том, что на самом деле он не думает проводить политику «оттепели». В этот раз в полемику с ним вступили ведущие белградские газеты Borba и Политика, но опять-таки без тяжелых последствий. В беседе с иностранными журналистами Джилас потом заявил, что эта реакция его не беспокоит, и предсказал, что еще будет печататься на Западе. При этом он дал понять, что не готов навсегда отказаться от политической деятельности[1555]; это он и доказал следующей осенью, когда вспыхнула «антисталинская» революция в Венгрии. В конце октября он дал интервью информационному агентству АФП, в котором подверг критике позицию Югославии, воздержавшейся от голосования в Совете безопасности ООН по вопросу о советском вмешательстве в дела Венгрии. При этом он обвинил югославскую дипломатию в догматизме и идеологической ограниченности. Свое осуждение он подкрепил публикацией в левой американской газете New Leader, в которой утверждал, что «коммунистические режимы Восточной и Средней Европы должны отдаляться от Москвы, в противном случае существует опасность, что их зависимость от нее будет возрастать всё больше. Югославия тоже не сможет избегнуть этого выбора. Как сопротивление Тито Сталину привело к неизбежному зарождению национал-коммунизма, так революция в Венгрии – начало полной гибели коммунизма»[1556].
