Тито и товарищи полностью

Когда хорватская полиция узнала о визите Джиласа в Загреб, на него было оказано жесткое давление[1597]. Но это его только подтолкнуло летом 1979 г., за несколько месяцев до смерти Тито, стать еще более агрессивным, и он дал иностранным журналистам критическое интервью на тему югославской действительности. В то же время он пытался частным образом издать литературный бюллетень Časovnik, который власти, естественно, сразу же запретили. Джиласа предупредили, чтобы он завязывал со своими подрывными акциями, у него отобрали всё трофейное оружие, которое он хранил в своей белградской квартире, даже револьвер, который ему подарил генерал Корнеев[1598]. Тито открыто заклеймил его как врага и намекнул на возможность нового судебного преследования. На совместном заседании Президиума СФРЮ и Президиума ЦК СКЮ в Херцег-Нови 22 марта 1979 г. он заявил: «Достаточно было предупреждений. Я думаю, что то, что он сделал сейчас, это еще одна причина для скорейшего запрета Джиласу принимать любого, кто приедет в Югославию, и болтать во вред нашей Республике. По конституции он уже давно должен сидеть в тюрьме. Он должен быть там из-за заявлений, которые сделал сразу же, как мы его выпустили оттуда. Он обещал, что больше не сделает ничего против нашего государства. Но он продолжает это делать. И не только это, он становится одним из инициаторов объединения всех врагов Югославии: националистов, либералов и всех других, и даже усташей. Он побывал в Загребе. Там он встречался с этими людьми <…> Если ситуация и дальше будет развиваться в сторону кризиса, то все эти элементы необходимо обезвредить; как известно, у нас с ними свои счеты, им нужно помешать стать пятой колонной в наших тяжелых сражениях, которые, возможно, скоро начнутся»[1599].

Ничего не изменили слова Маргарет Тэтчер, британской «железной леди», которая в ноябре 1977 г. во время визита в Югославию обратила внимание Тито на то, что для него Джилас более опасен в тюрьме, нежели на свободе. Она была права, поскольку гонения, которым он был подвергнут, сильно ухудшили образ Югославии на Западе и омрачили «медовые месяцы», которые наступили у европейских социал-демократов и Социалистического союза трудового народа Югославии в середине 1950-х гг.[1600]

Преждевременная смерть Бориса Кидрича в 1953 г. от лейкемии (ему было всего сорок лет) стала для Карделя тяжелым ударом. До войны, во время партизанской борьбы и особенно после войны они тесно сотрудничали, часами говорили о реформах и были довольно близки. «У меня в жизни больше не было такого друга, как Борис», – записал Кардель[1601]. «Можно сказать, что это было время, когда их общение являлось наиболее интенсивным и буквально ежедневным» [1602]. После его похорон он некоторое время находился в растерянности, что обеспокоило его словенских товарищей. Для поддержки к нему направили Антона Вратушу, который, конечно же, не мог заменить Кидрича, но с присущей ему интеллигентностью и преданностью добросовестно вел работу его кабинета. Вратуша говорил о Карделе, что он был человеком высокой степени интеллигентности, человеческого достоинства и теплоты. Среди сотрудников у него был секретарь, который был ответственен за прием и проверку просьб и жалоб, которыми Кардель тогда занимался лично. В начале 1950-х гг. он находился под сильным влиянием шведского премьера Таге Эрландера, с которым много раз встречался и говорил об общественных вопросах, причем швед оказывал положительное влияние на замыслы Карделя относительно коммун, основных ячеек, в которых человек мог бы реализоваться как творческий субъект[1603]. У них не было согласия относительно методов политической деятельности, поскольку Эрландер не разделял мессианства и миссионерского воодушевления Карделя. «Югославия, – говорил он, – хочет быть самым большим из маленьких государств, наша же цель быть самым маленьким государством и работать как можно тише»[1604].