Тито и товарищи полностью

Однако он был слишком щепетилен и самоуверен, чтобы обуздать себя. Уже в следующем году он передал своему американскому издателю новую рукопись, названную «Разговоры со Сталиным», после того как безуспешно пытался издать ее на родине. В этой книге он описал наблюдения и впечатления о встречах с высокопоставленными советскими руководителями в конце войны и после нее. Книга вызвала большую международную заинтересованность, поскольку в гротескной форме описывала «двор» Сталина, а также моральную и интеллектуальную ограниченность людей, которые возглавляли Советский Союз в годы войны и после нее. Хуже всего было то, что в заключительной главе он обвинил в «сталинизме» и его нынешних критиков, которые превратили процесс над ним в «дешевый театральный фарс». Далее намек на Хрущева, который был показан как «народный демагог», такой же невоздержанный в еде и питье, как и Сталин. Свои наблюдения он увенчал констатацией, что Сталин был «чудовищем», в своих злодеяниях превзошедшим даже Ленина[1573]. Из-за этих несдержанных слов книга оказала негативное влияние на внешнюю политику Тито, который стремился к улучшению отношений с Москвой. Она вышла непосредственно перед визитом министра иностранных дел А. А. Громыко в Югославию и во время установления «братской дружбы» Тито с Хрущевым. Джилас был обвинен в том, что стал орудием холодной войны, что пытается ловить рыбу в мутной воде и укреплять свою роль «антикоммунистического протагониста». В начале апреля 1962 г. он был арестован, на этот раз власти сами оповестили иностранных журналистов[1574]. Вопреки тому, что, по сообщению венского радио, известные представители британских общественных и культурных кругов обратились к маршалу Тито с посланием, в котором содержалась просьба освободить «идеалистичного борца за гуманизм и демократию»[1575], 14 мая он снова предстал перед судом, который, как и в предыдущие разы, заседал за закрытыми дверями. За «вражескую пропаганду» и «разглашение государственных тайн» его осудили на пять лет строгого режима. К приговору добавили еще четыре года и восемь месяцев, которые он должен был отсидеть, если бы не был досрочно освобожден год назад[1576].

О новом аресте Джиласа югославская пресса не сообщала. Только за два дня до процесса Borba в передовице под заголовком «Не только югославская проблема» попыталась показать, насколько Джилас стал для Запада удобной фигурой на шахматной доске международной политики. В дипломатических кругах в Белграде преобладало мнение, что Джилас, описывая балканскую политику Советского Союза и внутреннее положение дел в югославском руководстве после разрыва с Информбюро, нанес удар по больному месту. «Нестабильное положение Югославии в отношениях с восточноевропейским блоком и особенно с другими балканскими государствами объясняет, почему югославское руководство так болезненно отреагировало на заявления Джиласа»[1577].

Когда Джиласа посадили, внутри репрессивного аппарата появились предложения ликвидировать его физически. Тогда Тито и Ранкович этому воспротивились, частично из-за прежней дружбы, частично из-за мнения Запада, а также из-за уверенности в том, что Югославия должна проводить в отношении оппозиционеров отличную от СССР политику. Когда Сульцбергер попросил разрешения посетить Джиласа в тюрьме, Тито его просьбу отклонил, пояснив это тем, что «за такое [за то, что Джилас сделал. – Й. П.] в Советском Союзе расстреливают»[1578]. В любом случае Тито больше и больше отдалялся от него, а также от VI Съезда, который нес на себе отпечаток идей Джиласа. В доверительных беседах в последующие годы он говорил, что переименование КПЮ в СКЮ было преждевременным[1579]. По его мнению, с VI Съезда начался застой партии и падение ее роли в обществе; он полагал, что эти дефекты прошлого необходимо исправить, укрепить положение партии и обновить принципы демократического централизма[1580].