Самым спорным вопросом, с которым пришлось столкнуться делегатам, была проблема Германии. Тито, Кардель и Попович прилагали большие усилия к тому, чтобы конференция признала существование двух немецких государств; в своем натиске они потерпели неудачу из-за давления Запада на Индию и государства, которые находились под их влиянием[1858]. Вопреки неудаче, Югославия смогла осуществить белградскую встречу, одержав тем самым моральную победу, которая сильно повысила ее международный авторитет. Тито получил статус политика мирового масштаба, и он знал, как это использовать во внутренней политике, поскольку его сотрудничество со странами третьего мира не вызвало воодушевления среди народа. В ответ на критику позиций неприсоединившихся стран, которая витала в воздухе, он часто делал акцент на том, что югославская федерация из-за его политики получила в мире положение, которое не смогла бы получить ни одна из республик, если бы они были самостоятельными[1859].
С другой стороны, не стоит думать, что на Западе «сочувственная» позиция Тито относительно советского ядерного испытания повлекла за собой большое разочарование. В этот раз они посчитали, что его разворот в отношениях с Советским Союзом можно объяснить прежде всего двумя предположениями: когда Тито осознал, что у Неру больше влияния, чем у него, он, решил перейти на более радикальную позицию и занять руководящее место среди тех неприсоединившихся стран, которые были критично настроены в отношении Запада. Кроме того, так они полагали, он действительно испугался возможности войны после сообщения Хрущева о прекращении ядерного моратория и попытался объединить вокруг себя как можно больше государств, с тем чтобы принудить великие державы сесть за стол переговоров[1860]. Никто не подумал, что наиболее близко к реальности объяснение, которое югославские дипломаты предложили Кеннану, поскольку они не понимали внутреннего положения в Кремле так хорошо, как его понимал югославский маршал. О Хрущеве, которого Тито считал самым передовым политиком, который был за всё время в СССР, еще в феврале 1961 г. во время путешествия в Африку он сказал: «Я ему помогаю, поскольку уверен, что он против войны»[1861].
На конференции неприсоединившихся стран Эдвард Кардель остался в тени, поскольку оказался в немилости Тито[1862]. О вожде он часто говорил с восхищением: «В характере Тито есть что-то народное, он может быть грубым, резким, но это только временное излияние чувств»[1863]. На его шестидесятилетии он поздравил его следующими словами: «Твои 60 лет, со всем, что ты дал нашей партии и нашей стране в ее стремлении к лучшему будущему, это не только твоя гордость, а гордость всех нас, всех, кто боролся под твоим руководством и побеждал во имя социализма и кто тебя почитает и любит как душу и воплощение этой борьбы»[1864]. Это было в то время, когда его рассматривали как естественного наследника Тито, о чем он при случае говорил и сам. Среди югославских коммунистов уже перед войной существовало мнение, что Кардель первый после Тито. В этой своей роли он был настолько уверен, что после визита в Лондон в конце 1945 г. генеральному секретарю Великобритании Гарри Поллиту представился как «заместитель» маршала. Короче говоря, ему не нужно было бороться за власть, поскольку все знали, где его место[1865].
«Эта уверенность, – сказал Владимир Дедиер после смерти Карделя люблянскому телевидению, – продолжалась, насколько можно судить по проверенным мною документам, вплоть до 1954 г., тогда появились новые претенденты, которые надеялись, что после смерти Тито смогут влезть в его шкуру»[1866]. В первую очередь это относилось к Александру Ранковичу. Новое соотношение сил в верхах сложилось во время установления связей с наследниками Сталина, это решение Тито принял без консультации со своими коллегами. Кардель был готов даже изменить свое отрицательное отношение к Советскому Союзу и к Сталину, о котором говорил, что не стоит упускать позитивные элементы в его политике, хотя они были воплощены примитивным, азиатским образом. Вопреки всему, именно благодаря ему сохранилось что-то от идей Октябрьской революции[1867]. Но это не могло смягчить озабоченности, которая возникла у него, да и у других югославских руководителей, из-за того энтузиазма, с которым Тито взялся за возобновление диалога с СССР.
