Экономические реформы постепенно включали государство в западный рынок. В 1970 г., например, 57 % рыночного обмена составляла торговля с Западной Европой, 6 % – с США. Почти 25 % – с советским блоком. Первые два года реформ казались успешными, ведь властям удалось укротить инфляцию, однако немного позже оказалось, что взаимопроникновение рыночной и управляемой экономики не дало желаемых результатов. Борис Крайгер, один из главных архитекторов и защитников реформ, понял это уже к концу 1966 г., за месяц до своей гибели в автомобильной катастрофе (конечно же, шептались, что это было убийство). Год спустя иллюзию о возможном успехе реформ отвергли также и верховные государственные руководители, среди которых были Эдвард Кардель и Владимир Бакарич. Это произошло прежде всего из-за сопротивления неразвитых регионов, которые считали, что рыночная экономика из-за большого различия между республиками Югославии не подходит. Промышленное производство начало останавливаться, что помимо всего прочего вызвало безработицу: в начале 1968 г. 327 тыс. человек находились в поиске работы. К ним еще нужно присовокупить около 750 тыс. рабочих, которые «временно» уехали за границу, прежде всего в Западную Германию. Среди них было много хорватов, что придало явлению дополнительную политическую окраску, поскольку гастарбайтеры за рубежом столкнулись с усташской эмиграцией[2070].
При этом поколение, которое участвовало в войне и после победы 1945 г. заняло руководящие места, не отвечало вызовам времени. Его представители всё чаще утверждали, что в прошлом нужно было бороться против сторонников бюрократизма, а теперь – против сторонников технократизма, которые имеют ту же цель: захватить власть от имени рабочего класса. Они, с Тито во главе, чувствовали себя призванными защищать его и править от его имени[2071]. Во время беседы с представителями Боснии и Герцеговины 24 марта 1968 г. Тито сказал: «Наш Союз коммунистов должен иметь партийную линию, не имеет права быть только каким-то советчиком, а должен быть носителем экономического, культурного и любого другого прогресса»[2072].
В 1960-е гг. международный авторитет Тито неудержимо рос. После успеха первой встречи неприсоединившихся в Белграде в 1961 г. ему посчастливилось, как мы видели, наладить отношения и с Москвой. Об этом сообщил на XXII Съезде КПСС, проходившем с 17 по 31 октября 1961 г., сам Хрущев, который, ко всеобщему удивлению, реабилитировал Югославию и в то же время позволил убрать тело Сталина из ленинского мавзолея. «Критика так называемого югославского ревизионизма проявилась в новом свете», – скромно комментировали восточные немцы[2073]. Изменившийся политический климат привел американского посла Джорджа Кеннана к следующему горькому выводу: «.мои местные клиенты вопреки застою и фрустрации продолжают стараться завоевать г. Хрущева, при этом некоторым кругам кажется, что настоящее более успешно, нежели прошлое. Печальная правда заключается в том, что, если советское руководство бросит югославам лишь приглашающую улыбку, то Тито и его ближайшие советники будут сразу же готовы позабыть дядю Сэма со всеми его подарками и корзинами еды в надежде, что легко воспользуются солнцем, которое сияет с Востока»[2074].
В апреле 1962 г. Белград с визитом посетил советский министр иностранных дел Андрей Громыко, затем в сентябре и октябре последовали визиты председателя Президиума Верховного Совета СССР Леонида Брежнева и, по приглашению Хрущева, «деловой отпуск» Тито в Москву в декабре того же года[2075]. В советской столице его удостоили чести, пригласив на заседание Верховного Совета СССР, в ходе которого, помимо всего прочего, Хрущев заявил: «Никто не может, словно Будда, игнорировать факты, очевидную правду и судить, какое государство социалистическое, а какое – нет <…>. Если мы исходим из объективных законов, из учения марксизма-ленинизма, нельзя отрицать, что Югославия социалистическое государство»[2076].
