Глава экспедиции, полковник Мадеаз Корвенен, старался изо всех сил убедить остальных, что необходимо держаться вместе, что поодиночке колонисты потеряются, опустятся и погибнут, и, казалось, ему это удавалось. Он проводил всё время, посещая все отдалённые точки, беседуя с гиланцами, выясняя их потребности и настроение, и организуя для них всё, что только могла предоставить центральная колония, но исчезновения всё равно случались, и полковника тревожило то, что расследование этих инцидентов не давало никаких результатов. Больше всего его беспокоило то, что в колонии почти не рождалось детей. Ничто не удерживало колонистов в посёлках, а в результате то тут, то там колонисты уходили, тщательно заметая за собой следы, и найти их не удавалось.
Примерно десять тысяч лет спустя, у самих полковника и его жены родился сын, которого назвали Воледен, но, из-за напряжённой обстановки, отец не мог проводить с ним столько времени, сколько тому требовалось. Он рос, почти не видя отца, и был почти полностью предоставлен самому себе. Он старался быть поближе к отцу, проводил время в управлении охраны колонии и учился всему, что мог перенять от офицеров и солдат. Проходя почти каждый день мимо стендов с фотографиями и личными делами пропавших, он всё о них узнал и запомнил.
Одним самым обычным днём, примерно пятнадцать тысяч лет после приземления, Мадеаз столкнулся с сыном в коридоре управления, и вместо обычного “привет-пока” сын поймал отца за руку.
– Как твои дела, Воледен? – спросил полковник.
– Отец, я пришёл сказать, что решил уйти на поиски скрывшихся колонистов. Я много думал о них и понял, что они тщательно прячутся от поисковых партий, и найти их с воздуха никогда не удастся. Я же могу переодеться в человека и обойти всю планету. Так я обязательно найду хоть кого-то из них и уговорю вернуться.
Мадеаз никогда не подозревал, что такое может случиться с ним самим, и разговор застал его врасплох. Он внимательно посмотрел на сына. Всё это время он как-то не замечал, как тот рос. Перед ним стоял атлетически сложенный юноша с короткой бородкой и усами. Его длинные волосы были перевязаны на затылке в хвост. Отец хотел что-то сказать, отговорить его от такой безумной затеи, но не мог найти слов.
– Почему такое пришло тебе в голову? – спросил он. – Согласись, это необычное решение.
– Я не слепой и не дурак, отец. Я прекрасно понимаю, что был нужен тебе, чтобы стать примером или, если хочешь, символом нормальности нашего существования. Ни у кого нет детей, а у тебя есть я. Ты хотел привязать остальных к колонии, подав им пример, и сделал это за мой счёт. Я здесь лишний и не нужен никому, даже тебе и маме, потому что вы оба тоже не верите в возрождение нашей цивилизации, как не верит никто, кроме горстки наивных идеалистов вроде дяди Страгена.
– С одной стороны получается, что если ты уйдёшь, то подорвёшь доверие ко мне, а с другой, что если тебе будет сопутствовать успех, то ты укрепишь его, – только и смог выдавить из себя полковник. – Ты твёрдо решил?
– Да, я всё обдумал за последние годы, ко всему подготовился, всему научился, а к чему не готов, обдумаю по пути и буду импровизировать. Никто не заподозрит гиланца в завёрнутом в шкуру человеке с копьём.
– Не спрашиваю тебя, представляешь ли ты полный масштаб трудностей, с которыми столкнёшься. Как мы будем поддерживать связь?
– Никак, пока я не вернусь.
– А когда ты собираешься вернуться?
– Представления не имею. Может быть, через год, а может быть, и через тысячу лет.
– Ты хотя бы проверяй время от времени, существует ли ещё колония, – усмехнулся Мадеаз. – А то возникнет нужда, придёшь обратно, и обнаружишь пустое место.
– Ничего, я это как-нибудь переживу, – зачем-то огрызнулся Воледен и ушёл.
Мадеаз посмотрел ему вслед и понял, что тот сделал это специально, чтобы избежать ненужных разговоров. Больше он не видел сына, пока тот не вернулся спустя много лет. Потом тот снова ушёл, и так продолжалось десятки тысяч лет. За это время в колонию вернулись некоторые из тех, кто покинул её. Они все без исключения сообщали, что встретились с Воледеном, и что он убедил их вернуться. Приветов он никогда не передавал.
Изредка, Мими удавалось заснуть. Всё нарастающая боль во всём теле, вызванная миллиардами лет напряжения и неподвижности, всё это время позволяла ей забыться и уснуть всё реже и реже. Однажды она проснулась от едва ощутимого содрогания всей вселенной, и поначалу, спросонья, она ничего не могла понять и сосредоточиться. Что-то грубо пробудило её, но она не сразу поняла, что.
– Некто или нечто проникло сюда сквозь узкую щёлку в едва приоткрытой двери, – тихонько сказал наставник. – А затем эта щёлка захлопнулась, и ты ощутила содрогание этого мира.
– Некто или нечто? – переспросила сонная Мими.
– Тебе придётся взглянуть, – уточнил наставник.
